disko2000

gonjasufi

2011-02-01T12:25:00.000-08:00

Что-то типа эссе Gonjasufi о музыке, философии ислама, асанах, песнях третьего мира и жизни в пустыне.

«Когда в униформе ходят школьники — это нормально и имеет смысл, но у меня в детстве было ощущение, что после уроков эту униформу никто не снимал, и я в том числе»

Прежде чем рассуждать о таких терминах, как «саунд», «звукоизвлечение», «модность», «стилизация» и так далее, нужно прояснить на мой счёт одну вещь. Для меня музыка — даже больше, чем форма выражения личного опыта. Музыка — это оружие борьбы с мировыми тёмными силами. Ещё — инструмент для изучения нашего мира. Быть музыкантом — большая ответственность.

Под саундом в широком смысле слова я подразумеваю именно это. Музыка, по большей части, действует на молодёжь, и, часто, она куда доходчивей и авторитетней традиционных социальных институтов объясняет молодёжи, как нужно на самом деле жить. Хотя бы поэтому, музыка — самая важная вещь в мире.

Дети не получают всех ответов в школе. Они ищут, что-то пробуют, куда-то стремятся. Подавляющее большинство из них переключается на музыку. И главное тут — чтобы музыка не сделала их омерзительными. Когда я был молодым человеком, музыка подсказывала, что и как мне делать. Жизнь — это долгая борьба. То, о чём переживал, я выражал в песнях. Хочется верить, всё это можно расслушать между нот и куплетов. Надеюсь, там, где я проигрывал в жизни, я побеждал в музыке.

Что такого мистического в музыке? Я думаю, ответ нужно искать в том, насколько правдивы и искренни люди, её сочиняющие. Я слушаю Боба Марли и понимаю, что в этот момент наши души соединены. Музыка — нить, которая связывает много образов. У настоящих песен эта нить не ослабевает никогда, пусть они были записаны хоть полвека назад. С юности хорошие песни навсегда остаются со мной. К счастью, во мне и сейчас всё ещё достаточно свободного пространства для новой музыки. Причём, она всегда сама меня находит. Скажем, одно время я слушал только жёсткий рэп и не воспринимал, например, рок. Затем я переключился на джаз. Но жанры, в конечном итоге, не играют никакой роли.

Некоторые считают, что моя музыка звучит несовременно, но здесь вот что: когда технологии начинают властвовать над душами, они в конце концов разрушают их. Как вообще возникли технологии? Их придумали люди, которым эти технологии были необходимы. Звук, сделанный своими руками, — всегда верное решение. Даже если у тебя приличный технологический арсенал. Так, например, работал Джими Хендрикс. Вообще, я сейчас люблю «саунд» куда сильнее, чем ещё год назад. Потому что появилась уйма невероятных групп, делающих невероятные вещи. Музыка снова стала прекрасной. В ней опять зажглась жизнь. Я безумно воодушевлён — ещё три года назад всего этого не было.

Я пытаюсь найти в музыке себя и Бога. Это — моя единственная задача. Моя музыка — она в сердце. Причём, ещё с тех пор, когда я был ребёнком. Я знаю, как должна звучать моя музыка, какой у неё должен быть вкус и цвет, какая она на ощупь. Это и есть мой рабочий материал. Я хочу быть оратором. Оратором третьего мира, который обращается к первому. Даже не смотря на то, что я как раз живу в так называемом первом мире. Так что моя музыка — это больше чем просто самовыражение. Это дыхание. Дыхание между Востоком и Западом. Между «лево» и «право». Между Инь и Янь. Земля хочет объединить их. Создать место, где в согласии будут жить все — и люди всех рас, и животные.

Я разделяю суфизм — религиозно-мистическое течение в исламе. Он, если можно так выразиться, — комфортен. Потому что, говоря метафорически, в нём нет униформы, которую ты обязательно должен носить. Когда в униформе ходят школьники — это нормально и имеет смысл, но у меня в детстве было ощущение, что после уроков эту униформу никто не снимал, и я в том числе. Я знаю, что сегодня многие не задумываются об идеях и концепции суфизма в целом, а видят в нём только ложь и насилие. Но вопрос не в том, чтобы пристально рассмотреть плохую сторону, а наоборот — в том, чтобы вынести из этого что-то хорошее. Люди рассуждают о суфизме, не зная и не понимая его. У дервишей была притча про слона и слепцов. Они трогали разные части животного и затем «авторитетно» рассуждали о том, как на самом деле выглядит слон. Я уверен, мы должны найти место между всеми религиями. Потому что, на самом-то деле, каждый и прав и неправ. Правда же в результате одна. Ведь, по большому счёту, все ищут ответы на одни и те же вопросы.

Взять любовь. Любовь — это действие. В том числе оно проявляется в том, чтобы учиться уважать старших. Молодёжь должна уважать родителей. Старшее поколение — это мост между тем, чего ты не знаешь и что тебе знакомо. Старшее поколение — трап, идя по которому молодёжь получает знания. Это единственное честное обучение.

Нужно не бояться себя. Не бояться парить, не бояться сомневаться, чувствовать, смотреть чуть дальше общепринятых устоявшихся рамок. Вот, смотрите, необходимо образно оторваться от того места, где мы существуем (я имею в виду наши «прогрессивные» континенты со всеми их уставами), чтобы понять, как на самом деле близки Африка и, скажем, Европа. Тогда становится ясно, насколько они одинаковы. В школе учили, что Африка появилась очень давно и отстоит от нас на целые жизни. И что мы её никогда не поймём. Но сейчас, когда у меня была возможность туда съездить, я поразился, как она близка, прекрасна, как разумна эта трогательная деловитость африканских жителей. Это то, о чём я говорю.

Возьмите регги. Регги — восхваление Джа. Регги-песни — это молитвы. Регги-музыканты знают правду, знают Мессию, потому что они знают Африку. Всё, о чём они поют — это основы, реальность. Это то, с чем, и как мы на самом деле живём. Об этом постоянно твердили Ли «Скретч» Перри и все эти парни с Ямайки. Регги-музыка меня действительно вставляла в 90-е. Думаю, с середины 90-х до середины «нулевых». Мы были во всё это очень погружены. Я, Gaslamp Killer, мои приятели из Сан-Диего.

Как раз сейчас я снова повернулся к регги. Смотрю старые видео, особенно те, которые записывались в студиях. Это реально вдохновляет и мне хочется быть вовлечённым в это комьюнити. Но только не поверхностно, а гораздо глубже — постигнуть основы, докопаться до сути. Мне хочется объединить все свои важные опыты — йогу, школьную систему, тюремные реалии. Потому что… ну, потому что нужны большие перемены. Надо всё поменять, с самых основ. Наши школы должны принять африканские элементы обучения. У европейской системы образования было достаточно времени. Что она принесла — кажется, всем уже понятно.

Мы должны вспомнить о корнях — вот, что планета говорит нам сейчас. Надо учить детей правде. По всему выходит, что правительство ждёт, пока обычные люди возьмут всё в свои руки и сделают это сами. Но всё же просто — политикам не нужно ничего выдумывать и как-то напрягаться: надо просто заимствовать опыт.

Мы живём в реактивные времена. Сегодня существует расстояние между мыслью и действием, а между ними — бардак. И в нём, в этом бардаке, растут мои дети. И они уже уверены, что нет смысла в размышлениях — надо просто переходить к действиям. Верь и делай — вот сегодняшний лозунг. Делай, а смысл появится позже.

Я давно занимаюсь йогой. Для меня йога значит несколько больше того, чем она стала тут у нас, в Штатах. Честно говоря, я не знаю, какая у йоги концепция, но для меня она уж точно понятие более широкое, чем асаны — набор канонических поз. Да, асаны важны, потому что когда ты практикуешь, ты в этот момент можешь многое, если не всё. Ты можешь понять, как парить, можешь — научиться закрепляться на земле. Ты можешь летать и одновременно оставаться на месте. Летать и не думать о безопасном приземлении. Йога — это когда ты находишься как бы снаружи, вне темноты. И всё, что я узнаю на занятиях, должно использоваться только тогда, когда я выхожу из мрака. Принцип незатейливый: я просто как будто бы стою в комнате со многими ящиками (знаниями). Когда я чувствую, что покидаю комнату на какое-то время, использую то, чему я там научился. В этот момент приходит осознание самого себя.

Я люблю пространство. Я люблю пустыни. Я живу в пустыне Мохаве — это грандиозное открытое пространство. Там потрясающей красоты небо. Ты можешь лежать на спине и, ну, — понимаете!.. Там волшебно ночью, когда совсем нет света. Вы даже не представляете, сколько там звёзд! Я наслаждаюсь этим каждый день. Это невероятно! Я не знаю, сколько ещё есть мест на земле таких, как моя пустыня. Это очень древнее место. Священное. Оно наполнено смыслом. Особенно это понимаешь, живя вблизи от Лас-Вегаса — человеческих трущоб. В них ты просыпаешься после ночной тусовки с похмельем. Светает, ты в депрессии закуриваешь — вот она цивилизация.

Вообще, знаете, я самый большой лжец на земле. Потому что я себя очень хорошо знаю. Я знаю, насколько я на самом деле нехороший. Правда в том, что я далеко не всегда полностью открыт. Иногда я делаю то, что можно обозначить, как: полное дерьмо. Всё это из-за эго. У меня есть эго, и временами оно выпирает. Я всё ещё засранец, понимаете? Я всё ещё самый большой лжец на Земле.

Сейчас тяжёлые же на самом деле времена. И могущественные. Я стараюсь быть максимально открытым, насколько могу. Люди верят в общение, тянутся к нему. Я думаю, это самое простое и, одновременно, грандиозное, что мы можем делать друг для друга: вот вам мой мессидж.
для «Шо»

top-2010

2010-12-20T13:37:00.000-08:00

1. Rangers "Suburban Tours"

RANGERS "OUT PAST CURFEW" from OLDE ENGLISH SPELLING BEE on Vimeo.

2. GojaSufi "A Sufi and a Killer"

3. Former Ghosts "New Love"

4. Ariel Pink's Haunted Graffiti "Before Today"

5. Caribou "Swim"

6. Swahili Blonde "Man Meat"

7. Anika "Anika"

8. Forest Swords "Dagger Paths"

9. Liars "Sisterworld"

10. VA "Minimal Wave Tapes"

11. Janelle Monae "The ArchAndroid"

12. LA Vampires "So Unreal"

13. Mi Ami "Steal Your Face"

14. Zola Jesus "Stridulum II"

15. Gil Scott-Heron "I'm New Here"

16. The Chap "Well Done Europe"

17 LCD Soundsystem "This is Happening"

18. Aloe Blacc "Good Things"

19. Oneohtrix Point Never "Returnal"

20. Salem "King Night"

21. These New Puritans "Hidden"

22. Sex Worker "Waving Goodbye"

23. Twin Shadow "Forget"

24. Autre Ne Veut "Autre Ne Veut"

25. Four Tet "There is Love in You"

26. Glasser "Ring"

27. Tame Impala "Innerspeaker"

28. Saroos "See Me Not"

29. Demdike Stare "Voices of Dust"

30. Actress "Splash"

rangers

2010-12-14T14:08:00.000-08:00

Джо Найт о кассетах, занудстве сонных пригородов, мелодичности лоу-фай-записей и о ленивой смыслообразующей мечте жителей американских провинциальных городов.

«Песни Rangers такие же, как я — занудные, вялые, и слушая их, кажется, что сочинил всё это немного уставший, немного разочаровавшийся белый человек»

— Ваш альбом Suburban Tours — как будто бы ода будничной Америке 80-х: сама музыка, клипы, сделанные словно для VHS, сюжеты и дизайн этих видео, песни, распространяемые на кассетах. Чем вам всё это так интересно?

— По поводу оды я и согласен, и нет. Этот альбом действительно вышел чем-то вроде сборника историй об однообразных буднях пригородной Америки. Песни малоподвижные, монотонные, полые — примерно так и выглядит наша пригородная жизнь. Причём, никакой концепции у диска не было, пока я не записал первые 6-7 песен. В какой-то момент мне показалось, что эти композиции — отображение жизни небольших городов США. Они, эти песни, такие же, как я — занудные, вялые, и слушая их, кажется, что сочинил всё это немного уставший, немного разочаровавшийся белый человек.

Не скажу, что это гимны провинции. Или что это её осуждение. Пластинка получилась манифестом для каждого, кто более-менее долгое время прожил в сонном пригороде. Suburban Tours о тоске, унынии, томлении и бесконечной утопической мечте: «Как бы мне хотелось находиться в лучшем месте». Последняя песня альбома, «Airport Lights», синонимична выражению «свет в конце туннеля». На обложке альбома есть светлые пятна, в «конце туннеля» ты их обязательно увидишь. Это — метафора: лучшее — впереди, но чтобы оно случилось, ты должен покинуть насиженное место.

А по поводу «Америки 80-х» — да, в моих песнях есть какой-то дух того времени, но я не старался записать «пластинку под 80-е».

RANGERS "OUT PAST CURFEW" from OLDE ENGLISH SPELLING BEE on Vimeo.

— А получилось.

— Ну, в общем, да. Та декада, вероятно, так или иначе из моего творчества выпирает, но, скорее, тут виной техническое оборудование. В основном, ритм-машинка и синтезатор. Я использую какие-то типичные эффекты 80-х — например, реверберацию, или делаю рельеф у звука, как было принято четверть века назад. Это глазурь. Она покрывает мою музыку саундом 80-х. Но делаю я это не намеренно.

— А лоу-фай запись — это тоже не намеренно?

— Так, как я всё записываю дома, то по умолчанию музыка выходит лоу-файной. Я не против качественного продакшена. Мне бы очень хотелось записать круто звучащую пластинку, однако это требует много денег. Нужно либо арендовать приличную студию, либо купить дорогостоящее оборудование. Нужны хорошие микрофоны, усилители, компрессоры, синтезаторы, но главное — правильное место с идеальной акустикой. У меня из этого нет ничего. Так что я стараюсь выдавать максимально хороший результат при помощи тех средств, которые у меня есть.

— Вы по этим же соображениям альбомы на кассетах выпускаете?

— Ну, по разным, но это одна из них. У меня старый компьютер. Чтобы хотя бы просто купить навороченный софт и новый компьютер, на котором этот софт будет работать, надо потратить от двух и более тысяч долларов. Моё нынешнее оборудование гораздо дешевле. Я купил восьмидорожечный кассетник за 250 баксов и Rangers сейчас действуют как обычная гаражная группа: я записываю наши сессии, а затем минимально их редактирую.

Запись на кассеты, в нашем случае, даёт больше пространства для манёвров. Магнитная лента добавляет правильные искажения в звучание, а ещё она хорошо передаёт тёплый аналоговый звук, что практически невозможно при цифровой записи. Есть эмуляторы, которые пытаются правильно воспроизвести аналоговые звуки, но результат всегда выходит неубедительным. Так что мне больше по душе кассетники. Мне бы вообще хотелось перейти на бобинный магнитофон и его можно достать задёшево, но он сложнее в обслуживании и настройке, так что я пока не решаюсь его приобрести.

— Ваша музыка сложно устроена. Она сыгранна на нескольких инструментах, там масса партий, каких-то нюансов, оттенков и полутонов, но чтобы все их распознать, приходится действительно внимательно слушать альбом. Кассетный звук, в этом смысле, кажется, музыке только на пользу — он стимулирует слушателей действительно вслушиваться в песни, как давно уже никто не делает.

— Возможно, так и есть. Да, я на самом деле тяготею к тому, чтобы не смотря на качество записи, делать музыку не нарочито простой, а яркой и многослойной. Ну, как будто бы пытаюсь использовать различные оттенки цветов, чтобы картины получались захватывающими и динамичными. И мне приходится вертеться в ограниченном пространстве. Причём, мне нравится и минималистическая музыка. Но она, как раз, лучше выходит на хорошем оборудовании.

— Как по-вашему, почему вообще вернулась эта эстетика? В Америке чуть ли не кассетный бум. Появилась куча лейблов, которые выпускают альбомы исключительно на кассетах.

— Музыканты, думаю, просто стали предпочитать аналоговую запись. Насчёт эстетики — даже не знаю. Кассеты приятно держать в руках и снова появилась возможность декорировать кассетные коробки на свой вкус.

— Для бума этого явно мало.

— Согласен. Ну, думаю, кассеты вернулись ещё и потому, что в их основе лежал принцип линейности. На кассетах ты не можешь управлять альбомами так же легко, как на компактах или в папках с mp3. Здесь нельзя моментально перемотать песню, прощёлкать её и так далее. Словом, кассеты возвращают то, забытое ощущение, когда альбомы воспринимались чем-то цельным, монолитным.

Кассеты, правда, изнашиваются, но, по крайней мере, они не такие хрупкие, как CD. Помню, как я покупал первые компакты в начале 90-х. Они мне казались дико уязвимыми — одна маленькая царапина и диску конец.

— Ещё, кажется, кассеты, ну и глобально — лоу-фай, возвращают в музыку мелодии.

— Интересное наблюдение. Да, я согласен с тем, что продакшен в некоторой степени лишает песни музыкальности. Хотя я всё ещё верю, что при скрещивании классной мелодии и хорошего продакшена могут появляться фантастические композиции. Но вообще, да — лоу-фай технологии позволяют слушателям фокусироваться только на ткани музыки и в итоге понимать, чего реально стоит музыкант.

Считается, что ещё кассеты возвращают в музыку интимность, но уверен, с этим лучше справляется винил. Вообще, вся эта кассетная история связана с каким-то демографическим пластом. Люди среднего возраста помнят, как составляли сборники на кассетах, записывали на них песни с радио. Кассеты для таких — банальная ностальгия. Не думаю, что молодёжь ощущает какую-то там интимность и притягательность в том, что артисты, творчеством которых они интересуются, вдруг решают издавать свою музыку на кассетах.

— У вас какой магнитофон?

— Для записи я использую аппарат Tascam 488 mk II. Есть ещё небольшой кассетник для прослушивания, но, честно говоря, у меня не очень большая коллекция кассет. В основном я стараюсь слушать пластинки. На самом деле, технологии ведь не первичны. Главное — создать то особое настроение, когда, слушая песню, ты немедленно осознаёшь, что за человек её написал, какие у него были цели, замысел, стремления. Музыка, которую я действительно люблю, именно такая. Тут происходит моментальная связь с артистом. Думаю, это и есть вдохновение.
для «Шо»

kwaito

2010-12-11T06:09:00.000-08:00

Диджей Fresca и Pastor Mbhobho, на примере эволюции музыки квайто, рассказали о том, как с середины прошлого десятилетия менялась ЮАР.

«Ганьяни записывал миксы, затем отправлялся на единственную стоянку такси и там продавал кассеты. Это была одна из немногих возможностей заработать на творчестве — на стоянке был самый большой трафик условно состоятельных людей»

Начало
DJ Fresca: Я начинал в 80-х в Соуэто — окраине Йоханнесбурга, месте, в которое при апартеиде власти сгоняли бедноту. Долгое время на вечеринках ставил музыку с кассет. Диджея, который открыл для всех нас эту культуру, зовут Ганьяни. Он легендарная личность. Забавно вспоминать, как всё начиналось. Ганьяни записывал миксы, затем отправлялся на единственную стоянку такси и там продавал кассеты. Это была одна из немногих возможностей заработать на творчестве — на стоянке был самый большой трафик условно состоятельных людей.
Затем мы перешли на винил. Помню, как купил первую пластинку. Мне исполнилось пятнадцать лет, и мама повела меня в магазин звукозаписывающей студии House Afrika Records. Чуть позже я поступил в Soul Candy Academy и там уже обучился всем премудростям музыканта и продюсера. Я был первым студентом этой академии, а теперь работаю там лектором.

Pastor Mbhobho: Есть романтическая легенда о том, что квайто появился благодаря комендантскому часу. Молодёжь, не успевавшая домой, разбегалась по клубам. Так возникло мощное клубное движение, которое оформилось в квайто-сцену. Так вот, эта легенда — ерунда. Хотя бы потому, что в то время у нас не было клубов. Мы тусовались на улицах.

DJ Fresca: Есть правило: никакого секса в комнате с шампанским. Долгое время у нас не было клубов. Точнее, у нас не было денег, чтобы их открывать. Вся квайто-культура рождалась на улицах. Мы просто собирались и устраивали вечеринки под открытым небом. Было красочно и уютно. Мы от души веселились, ощущали единение. Эти мероприятия были больше, чем просто вечеринки. Так, ежедневно мы праздновали то, что получили свободу от апартеида.

Родина квайто
Pastor Mbhobho: Квайто — это музыка пригородов. Он вышел именно оттуда, а не из больших городов. Почему так произошло? Думаю потому, что в гетто жизнь была уж особенно не сахар. И квайто-песни на социальную тематику поддерживали молодых людей, указывали им верный путь.

DJ Fresca: Думаю, гетто всех стран примерно одинаковы. Мы зависали на улицах, собирались на шиса ньяму (барбекю), придумывали уличные названия для всего, а наши девушки сидели в парикмахерских и салонах красоты. Вся эта неприхотливая жизнь отражена в квайто-песнях.

Pastor Mbhobho: Квайто-песни были смелыми, хлёсткими, правдивыми. Казалось, ещё недавно за такие высказывания нас пачками бы бросали в тюрьму и вдруг — всё изменилось. Хотя, как оказалось, возникла новая проблема — старый неискоренимый менталитет. У пионера квайто, Мандозы, была песня «Uzoyithola kanjani, uhlezi ekhoneni?» Переводится примерно так: «Как ты собираешься строить новую свободную жизнь, если у тебя до сих пор сознание колонизированного?»

DJ Fresca: Квайто стал африканским госпелом пост-апартеидовского периода. Мы моментально реагировали на политические и социальные изменения, на рождавшееся новое общество. И тут же выдавали песни. Возьмите хит Артура Мафокате «Kaffir». Он о парне, который боится спорить с властями потому, что его немедленно арестуют. Я хочу сказать, квайто был больше, чем музыкой. Для нас он имел огромное общественное значение. Это то, вокруг чего объединилась вся Южная Африка. И никакого пафоса в этом утверждении нет.

Pastor Mbhobho: Ещё говорят, квайто-музыканты из разных пригородов переговаривались между собой при помощи песен. Передавали друг другу сообщения. Не уверен, что это так, потому что мы всё-таки жили не на зоне. Музыканты просто говорили о том, что происходит вокруг. Их песни цепляли, и, вероятно, бывало, музыкант из одного пригорода подхватывал какую-то мысль музыканта из другого, и пытался её развивать.

Технические характеристики
DJ Fresca: Технически, истоки квайто стоит искать хотя бы в бабблгам-поп-музыке, которая была у нас популярна в середине 80-х. Потом к нам просочился американский хаус. Собственно, микс обоих направлений и стал базой для квайто. В нём есть и что-то от традиционной африканской музыки. Например, от мбаканги. Но в основном всё африканское в квайто — это тексты песен, которые мы накладывали на модный в то время бит. Гораздо сильнее вокруг квайто накручивались какие-то наши личные внешние атрибуты. Скажем, мы сами придумали, как под квайто нужно танцевать и одеваться.

Pastor Mbhobho: Не верно считать, что квайто — агрессивная музыка. Тут нужен другой угол зрения. Квайто-музыканты — перовое свободное поколение южноафриканцев. Они задействовали весь свой бездонный потенциал, очень точно, без украшательств и сдерживания выразили жизнь своего поколения. Волшебство этой музыки в том, что она оказалась максимально честной. Благодаря этому появилось столько талантов.

DJ Fresca: Модная индустрия играла большую роль в становлении квайто. Вдруг стали популярными полосатые рубашки, «Конверсы», какие-то забавные панамки. Девушки наряжались в брючные костюмы. Ты должен был выглядеть так, как парень из гетто (впрочем, мы все и были из гетто), но при этом не стесняться танцевать. Наш танец назывался пэнтсулой — нечто среднее между брейк-дансом, диско и R’n’B.

Pastor Mbhobho: Любой хороший жанр развивается, постоянно меняет направление. Это нормальная эволюция. С квайто же вот что: я думаю, тексты в нём всё-таки всегда оттенялись самой музыкой. Это закономерно. Музыкой, если она настоящая, всегда можно выразить больше, чем словами.

DJ Fresca: Да, когда квайто только появился, то стал что ли эмоциональной критикой наших бывших «благодетелей» и их делишек. Но он не был литературным жанром. Сочинялись какие-то короткие куплеты, обрывочные ёмкие строчки, а канвой был ритм — жёсткий и грубый.

Pastor Mbhobho: Вероятно, это стало одним из достижений нового времени. Мы свергли апартеид, у нас появилась свобода, стало можно самовыражаться. Не было никаких законов — эксперименты ни кого больше не пугали. В том числе, и эксперименты в музыке.

DJ Fresca: Я думаю, в то время мы были очень увлечены небыстрой хаус-музыкой. Тогда она считалась ультрамодной. И, как оказалось, практичной: под неё можно было зажиматься с девушками.

Раскол
DJ Fresca: Изначально квайто был похож на замедленную версию американского хауса. Мы брали их ритмику, добавляли свои басы и начитывали поверх тексты про жизнь в гетто. Затем появилась группа Tkzee, которая навсегда изменила квайто. Такие артисты, как Артур Мафокате, Brothers of Peace, Boom Shaka раскачали квайто-движение, но Tkzee стали мировым прорывом. Они сами говорили, что сделали из квайто гирлянду, засветившуюся над всем миром. Tkzee были очень коммерчески ориентированными. Из музыки не то, чтобы ушёл дух, но она стала другой. Даже в композиционном плане — практически чистый американский хип-хоп.

Pastor Mbhobho: У американского и южноафриканского рэпа есть много общего. По сути, это жёсткая музыка, темы стихов которой вертятся вокруг денег, девушек и роскошной жизни.

DJ Fresca: Квайто появился для того, чтобы сообщать о жизни в гетто. Он говорил языком улиц и для улиц. Мы не думали о деньгах. Всё, что нас волновало, это выйти на сцену и рассказывать людям о борьбе за свободу, о нищете вокруг, о каких-то банальных и непривлекательных трудностях. Нынешнее поколение квайто-музыкантов похоже на дорогие и броские ювелирные украшения. Но их свет не греет, в нём нет ни тепла, ни душевности. Их музыка лишена смысла. Там царят усреднённые стандарты. Теперь это «сетевая» музыка. Гламурные девушки на быстрых машинах. Шампанское «Моёт», виски «Джонни Уолкер», гнутые пальцы. Квайто превратился в ту музыку, которую вы каждый день смотрите по MTV.

Pastor Mbhobho: Квайто — разный и гибкий. Сначала он массивно освещал социально-политическую жизнь страны. Теперь он более гламурный, да. Но дело не в музыкантах, а в обществе. Артисты — только лишь проводники. Они и сейчас реагируют на то, что происходит в пригородах. Главное завоевание квайто осталось за ним — рассказывать правдивые истории. Гламур или политика — не важно. Почему квайто так трансформировался? Наверное потому, что изменилась жизнь. Квайто — музыка молодых. Выросло другое поколение, со своими желаниями, проблемами, стремлениями и объективной реальностью.

DJ Fresca: Настоящее квайто сейчас осталось только в районе города Дурбан. Музыканты оттуда до сих пор сопротивляются коммерциализации. Они делают квайто таким, каким оно было изначально.

Pastor Mbhobho: Да, я в курсе того, что пионеры квайто не довольны современным положением дел. Они считают, что квайто стал менее политизированным, а артисты теперь всё больше развлекают, чем наставляют. Из музыки ушла борьба. Квайто потерял свой первоначальный дух, идейность, суть. Ну, что я могу на это ответить: и мы, по своему, всё ещё продолжаем бороться. Только наш бой немного с другой стороны.

Бренд
DJ Fresca: Квайто вырос на демократии. Он бесспорно играл большую роль в самоопределении молодых африканцев. Но я никогда не думал, что квайто-музыканты смогут стать настолько влиятельными. Я поменял мнение, когда однажды попал в центр Йоханнесбурга, и вдруг увидел своих ребят — Оскидо, Артура Мафокате, Boom Shaka. Они стояли там возле своих BMW и «Мерсов». И это парни, которые родились в пригородных гетто! Сейчас полно молодёжи, которая в 20-25 лет водит «Порши». Всё это благодаря демократии и Нельсону Манделе.

Pastor Mbhobho: Квайто стал брендом Южной Африки. Этот статус — весомый вклад в борьбу за свободу. Во всём мире нас знают по квайто. Так чем же, скажите, плоха глобализация? Не переживайте, у нас всё ещё есть и ортодоксальный квайто. Его делают в городе Дурбан.

DJ Fresca: С одной стороны глобализация это хорошо, с другой — отвратительно. Хорошо тем, что благодаря глобализации квайто стал известен во всём мире, и он отлично продаётся. Но плохо, что его почти полностью задавила западная культура. Она пришла сюда и всё изменила под себя.

Pastor Mbhobho: Раньше мы устраивали стихийные вечеринки в уличных кварталах. Теперь у нас есть современные клубы. Кажется, правда, совсем не изменился дресс-код. По-прежнему вся молодёжь одевается в брюки-хаки и «Конверсы».

DJ Fresca: Долгое время Запад воспринимал квайто как-то так: они умилялись, восхищались и делали уйму ремиксов на наши песни. Это, в конце концов, и сыграло основную роль в деле глобализации квайто.

Pastor Mbhobho: Мне только не нравится, что людей, перестраивавших страну после того, как к власти пришёл Нельсон Мандела называют «потерянным поколением». Когда в 1976 году случился мятеж на Бантустанах и молодые повстанцы воевали с режимом, они действительно стали потерянным поколением — после мятежа остались моря крови и полная разруха. Но у молодых людей начала 90-х было искусство и образование, чтобы бороться с несправедливостью. Так что ни о каком «потерянном поколении» речи не ведётся. Люди, пришедшие с Нельсоном Манделой, не могут так называться.
для «Шо»

the chap

2010-09-24T05:56:00.000-07:00

Йоханнес фон Вайцзекер о поп-музыке самого широкого диапазона, Модесте Мусоргском, дадаизме, популярности Бэка, и об австрийском абсурдисте Томасе Бернхарде.

«В последнее время мы слушаем то, что можно назвать ХИТАМИ - Тото, Steely Dan, Фил Коллинз. После пары декад, когда мы пытались строить из себя молодых и крутых, группа The Chap нашла утешение именно в ХИТАХ. И в Джоне Маусе, конечно. Он великолепен»

— У вас все песни звучат по-разному. Это поп-музыка, но очень своеобразная, с массой цитат, отсылок и заимствований из разных жанров. Можете как-то обозначить контрапункт вашего творчества?

— Тут нужно подходить с другой стороны. Когда мы организовали The Chap, каждому из нас было в районе тридцати лет. Для поп-группы в традиционном смысле этого слова, такой возраст - глубокая старость. По крайней мере, тут, у нас, в Британии. Поэтому мы решили сочинять поп-музыку самого широкого диапазона и при этом, чтобы она звучала, как говорится, «неправильно».

У нас за плечами приличный багаж. Мы переосмыслили массу пластов: поп, рок, джаз, классика, импровизационная музыка. Это и есть исходные слои для контрапункта. Наша группа выросла из одного общего коллективного открытия: оказалось, что мы в равной степени преклоняемся и ненавидим поп-музыку. В общем, всё творчество The Chap об этом – как можно доходчивей выразить эту «любовь-ненависть».

— В этом смысле ваш последний альбом Well Done Europe дал крен в сторону «любви» - у вас там минимум изысков и экспериментов.

— Абсолютно! Раньше мы сочиняли поп-песни, но обязательно ломали их сюжет – вплетали в них какие-то скрипы, шорохи, трески, в общем, делали совсем не поп-ориентированные аранжировки. А вот когда взялись обсуждать концепцию пластинки Well Done Europe, то выяснилось, что всем нам хочется записать обычный поп-альбом. Нам просто хотелось узнать, как будет звучать настоящий коммерческий диск, если его запишет группа The Chap. Но знаешь что – большинство слушателей всё равно уверены, что он звучит так же безумно, как и прошлые пластинки. То есть, эксперимент не очень-то и удался! Хотя, с другой стороны, кто бы что бы там ни думал, а я уверен, что всё это время мы только и делали, что сочиняли современную поп-музыку. Пусть и несколько эклектичную.

— Сейчас все сочиняют эклектичную музыку. Кажется, все «нулевые», музыканты только то и делали, что изживали со свету канонические жанры.

— Вот именно! Только этот тренд начался ещё в 90-х, если не раньше. Я помню, как становился популярным Бэк. Все тогда говорили: «Ни черта себе! Он мешает хип-хоп, фолк, электронику и рок. Наконец-то наступило замечательное время – больше нет никаких стилистических границ!»

Сейчас же с этим вообще просто – у каждого есть ноутбук. Делай что угодно – всё проще простого. Вообще, эта ситуация – закономерный шаг эволюции поп-музыки. Она ведь всегда зависела от технологий. Знаешь, как музыканты изобретают новый саунд? Пытаются звучать, как кумиры прошлого, только переигрывают их музыку на новых синтезаторах.

— Теперь всё вообще запутанно. Кажется, границы «старая и новая музыка» больше не существует. Ты откапываешь какой-то древний раритет, о котором и понятия не имел, и для тебя эта пластинка – такой же «новый саунд», как и альбомы этого года. Хотя бы потому, что в альбомах этого года, несколько групп обязательно будут звучать, как тот самый раритет.

— Это верно. В этой доступности, которую всем нам подарил интернет, есть только один минус. Но он чисто эстетического характера. Сидя в блогах невозможно получить тот кайф, какой ты получал, приходя в магазин компакт-дисков. Сначала ты пытал продавца обо всех новых альбомах. Затем внимательно слушал каждый, чтобы понять, какой из них ты купишь. Словом, приходилось тратить куда больше времени, чтобы находить «свою» музыку. В то время было важно иметь какую-нибудь «свою» музыку – это был чуть ли не признак статуса. В общем, кажется, меня сейчас понесёт в скучный и дилетантский социально-экономический племенной анализ молодых людей моего поколения, так что закругляемся с этим!

— Ладно. А какой последний раритет вы откопали?

— Недавно нашёл замечательный альбом одного музыканта, который подписывался как Люцифер. Эта пластинка из ранних 70-х. Звучит как одно из бесконечных звеньев всей этой лоу-фай-инди-хипстерской цепи. Но вообще, должен признаться, в последнее время мы слушаем то, что можно назвать ХИТАМИ - Тото, Steely Dan, Фил Коллинз. После пары декад, когда мы пытались строить из себя молодых и крутых, группа The Chap нашла утешение именно в ХИТАХ. И в Джоне Маусе, конечно. Он великолепен.

— Ещё у вас есть песня, посвящённая трио Emerson, Lake & Palmer.

— Да, я их фанат! Потому что они были такими неправильными! Мы никогда такими не станем, как бы ни старалась. Их прог-рок-версия «Картинок с выставки» Модеста Мусоргского – нечто крышесносящее. Это очень плохой вкус, а я люблю плохой вкус.

— От The Chap теперь тоже стоит ожидать ХИТОВ?

— Да чёрт его знает. Понимаешь, мы пытаемся получать от музыки и находить при помощи неё новизну, страстность, интеллектуальное взаимодействие и деньги. Это не считая постоянных путешествий, декалитров пива и веселья. Так что, не знаю даже. Мы не так серьёзны в творчестве, чтобы выдавать коньюктуру.

— Кстати, о серьёзности. Ваш лейбл называет вас дадаистами.

— Это потому, что мы используем некоторые из техник дадаистов. Взять нашу песню «I am Oozing Emotion». Заглавная строчка ничего не означает. Точнее, я понятия не имею, какой в ней смысл. Мне просто понравилась фраза. Она звучит мило и несерьёзно.

То есть нам интересна та музыка, или, глобальней – то искусство, о котором можно сказать, что оно, развлекая, само себя разрушает. Это, отчасти, то, чем занимались дадаисты. Хотя, уверен, они со мной не согласятся. Вообще же, на нас повлияли многие формы искусства, не только дадаизм.

— Например?

— Например, кинематограф. Изучая режиссуру того или иного фильма, лучше понимаешь, как надо обращаться со структурой песен. В смысле кино я всеяден. Люблю кучу фильмов – от картин братьев Дарденн, до четвёртой части «Крепкого орешка». В литературе для меня давний авторитет – австрийский абсурдист, Томас Бернхард. Не могу сказать, что он прямо повлиял на моё творчество в составе The Chap, но его первоклассный юмор, который, кс тати, очень теряет в шарме при переводе на английский, навёл меня на идеи для нескольких текстов песен.

— Первая ассоциация, связанная с названием вашей группы, - одноимённый анархо-дендистский журнал The Chap. Вы и появились примерно в одно с ним время, а по некоторым вашим песням, кажется, что группа The Chap – коллектив аристократичных декадентствующих хулиганов.

— Мне нравится определение: аристократичные декадентствующие хулиганы. В действительности: аристократичные – да, один из нас: я. Декаденты – да, в той или иной степени. Хулиганы – нет. Наоборот, мы гордимся нашими хорошими манерами.

— Почему на обложках всех ваших альбомов изображены животные?

— Ребята, которые делали наши обложки, называются Non-Format. Они превосходны. Почему животное появилось на самой первой обложке The Chap, я даже не знаю – компания так и не объяснила нам это внятно. Потому что все эти превосходные ребята не очень-то общительны. Но нам идея понравилась. Она вмещала то, что мы хотели сказать, но не знали, как это выразить. С тех пор, на всех обложках группы, центральный элемент – животное.

— Вы живёте на два города – Берлин и Лондон. Вам какой больше нравится?

— Трудно сказать. Берлин дешёвый и радостно несчастный. Лондон дорогой и несчастно радостный. Оба города, думаю, вмещают весь мой мир.
для «Шо»

mi ami

2010-07-07T06:41:00.000-07:00

Вокалист Mi Ami, Дэниэль Мартин-МакКормик, о фри-джазе, песнях непротеста, расистских терминах в музыке, импровизации, и о том, почему группа взяла для обложки пластинки изображения Джерри Гарсии, Джима Моррисона и Боба Марли.

«Скажу так: если я больше ни разу в жизни не попаду ни на одно шоу, на котором несколько человек выйдут на сцену и скажут друг другу что-то в духе: «Окей, ребята, а давайте-ка замутим импровизацию», я буду только счастлив»

— Вы играете панк. Панк — это музыка протеста. Вы против чего протестуете?

— Я не думаю, что мы играем музыку протеста, хотя у нас есть несколько песен на темы, связанные с политикой. В текстах нам интересней передавать какой-то свой личный опыт, изучать его, рассматривать под разными углами, а не писать агитки на злобу дня, и рассказывать людям, что и как им делать. К примеру, наша песня «The Man in Your House» о жизни во времена правления Буша. Я не согласен с большинством решений, которые принимал он и вся эта свита политических актёров вокруг него, но не думаю, что если бы песня была конкретно о проколах Буша, она бы стала широко обсуждаемым гимном поколения. Трогают не общие места, а что-то глубоко личное.

Хороший пример того о чём я говорю — песня «This ain’t No Picnic» панк-группы 80-х Minutemen. Их вокалист, Ди Бун, рассказал о том, как работал на боса-расиста, и не мог поменять работу, потому что был морально сломлен и опустошён — у него не хватало сил что-то изменить. Эта песня куда эмоциональней и честнее, чем если бы Ди Бун написали что-то в духе: «Наш босс — настоящий дьявол». А что касается современного музыкального контекста, то я вообще не вижу в нём протеста.

— Музыка стала безыдейной?

— Не в этом дело. Музыка куда абстрактней и волшебней, чем такие приземлённые вещи, как протест. Когда играешь, тебя захватывает животная, космическая сила. Определять её по меркам каких-либо, практически бытовых, рамок нельзя. Даже какие-то условно идейные направления работают по этой схеме. Панк-музыка — это не протест. Это — поза, творческий подход, определённый тип поведения, внешний вид, словом, один из путей, осмыслить себя по отношению к этому грёбаному миру.

— Это уже что-то из области духовности.

— А что такое, духовность? Трудно ведь ответить. Это вектор, под воздействием которого появляется импульс к жизни. Первобытная сила, протаскивающая тебя через состояния страха, ярости, любви и так далее. Эти состояния, по сути, универсальны. Отличие только в том, что в течение жизни мы определяем их по-разному. Эти силы в конце концов проводят нас в загадочную, мистическую паутину бытия.

— Вы всё это пытаетесь осмыслить при помощи музыки?

— Думаю, этот вопрос идёт вразрез с метафизической сущностью музыки. Невозможно заявить, что кто-то берётся за инструменты с целью что-то осмыслить при помощи музыки. Скажем, некоторые, время от времени, находят в ней свободу или чувство катарсиса. Ты играешь, и если в этот момент тебя озаряет, то что-то щёлкает и появляется это ощущение: «Да!». Это может произойти на сцене, во время репетиции или записи в студии — в совершенно любой момент.

— Ваши песни похожи на саундтреки к будням современных мегаполисов. Они резкие, дикие, яростные, сумбурные. Что-то вроде оголённых нервов.

— А мы же всегда жили в городе, так что вполне возможно, наша музыка — рефлексия на происходящее вокруг. Эта агрессия, нервность, тревога — наши личные переживания, но так же и реакция на мир вокруг. Хотя, какая тут может быть разница? Современное общество одновременно прекрасно и ужасно. Какие-то социальные сдвиги, ничтожная бюрократия, глобальное разрушение. Но главная проблема, как мне кажется, в том, что мы отчаянно теряем контакт с планетой.

— Ещё, вы, вероятно, любите фри-джаз. Ваша музыка похожа с ним даже не столько по духу, сколько по технике исполнения: сложные гармонии, непредсказуемость, небанальные мелодико-композиционные решения.

— Да, я люблю фри-джаз. Что меня в нём вдохновляет, так это то, как растягивается и закручивается музыкальный рисунок. Сырые, резкие, вроде бы не связанные между собой партии, в итоге складываются в полотно, которое суть — чистые эмоции. Эта схема куда интересней повествовательной — традиционной для гитарной музыки. Так играл на трубе Фароа Сандерс. Когда слушаешь его пластинки, кажется, что он не выходил из состояния экзальтации.

— Вы за импровизацию?

— Импровизация очень важна, только если импровизировать не ради самого процесса. Мы в этом смысле достаточно открыты, поэтому не играем из концерта в концерт по одним и тем же нотам. Единственное чего я не признаю — неуправляемую импровизацию. Скажу так: если я больше ни разу в жизни не попаду ни на одно шоу, на котором несколько человек выйдут на сцену и скажут друг другу что-то в духе: «Окей, ребята, а давайте-ка замутим импровизацию», я буду только счастлив.

— Вы поэтому же и в студии проводите так мало времени? На запись обоих пластинок вы тратили чуть ли не по паре дней.

— Не совсем. Во-первых, в студию мы приходим когда все песни уже придуманы и готовы, так что остаётся только их сыграть. Ну и да, мы не перфекционисты по части звука— поэтому всё происходит практически моментально. Многие удивляются, что мы так быстро записываем альбомы. Но это, конечно, не из-за боязни переплатить за студию.

— В «нулевых» появилась дилемма: идеи против продакшена. Вы, вероятно, за идеи?

— Тут вот в чём дело: когда ты сидишь в студии, есть большой соблазн сорваться и начать копаться в каких-то бесконечных мелких деталях. Ты будешь каждую из них вертеть в разные стороны, тратить на это уйму времени и в итоге, вроде бы, идеально прилаживать к песне. Но за этим копанием затуманивается обзор всей, общей картины альбома.

Если меня спросят, то я настоятельно порекомендую не заморачиваться на каких-то единичных неровностях, ошибках, неточностях песен — идеала всё равно не достичь. Хотя, если в песне тебя раздражает какой-то штрих, пусть даже мелкий, по всему нужно с ним что-то делать.

Думаю, группы должны фокусироваться прежде всего на работе над собой и не слишком уж параноидально концентрироваться на ошибках записи. Совершенность — понятие относительное.

— У вас не типичные для рок-музыки ритмы. Они как будто бы взяты из африканского трайбала, но вы, судя по разным интервью, почему-то раздражаетесь, когда вам об этом говорят.

— Да потому что это ерунда. Нет такой вещи, как трайбал. Или, как минимум, трайбал — это совсем не то, что под этим термином подразумевают журналисты. Когда они говорят о трайбале, то обсуждают символы и идеи так называемого африканского примитивизма, причём такого, каким его видят не-африканцы. Вырванный из оригинального контекста, трайбал у них превращается в сущность, к которой нужно относиться снисходительно. Это правда, что мы избегаем использовать традиционные для рока ритмы, но мы просто пытаемся как-то соригинальничать. А термин трайбал, знаете, — он бессмысленный и расистский.

— У вас интересная обложка нового альбома Steal Your Face. Вы какие лица для неё украли?

— Там Боб Марли, Джерри Гарсия (Grateful Dead) и Джим Моррисон со своей женой Пэм. Как по мне, они составляют идеальную тройственность. Все эти персонажи — иконы контркультуры, которые превратили искусство в товар. Их творчество завалено горами мерчандайзинга. Теперь, когда ты, например, слышишь название Grateful Dead, то первая реакция на него: «культ, хайп, индустрия». О музыке тут никто и не вспоминает.

— А вы не хотите стать культом?

— У нас одна цель — всё время оставаться настоящими. И всегда заканчивать, то, что мы начинаем. Тут всё очень сложно и, одновременно, просто. Музыканты — проводники. Это не мы сочиняем песни, это песни нами управляют, чтобы мы их написали.
для «Шо»

this is head

2010-06-08T11:00:00.000-07:00

Участник группы This is Head, Том Малмрос, о проблемах творческого зависания, духе Швеции, меланхолии, Kraftwerk, и о том, какая музыка делает людей счастливыми.

«Теоретически, нашу музыку могли написать в любом из больших городов Северной Европы. Где зима бесконечна, а лето приходит на один день»

О группе This is Head

Мы встретились два года назад в Мальмо. Я был давно знаком с Бьерном, а Генрик с Адамом. Как-то в нашу с Бьерном студию — Studio Mollan —Генрик и Адам приехали записывать песню. Их работа нас прямо скажем впечатлила. В итоге появилась группа This is Head. С тех пор мы выпустили несколько пластинок и дали кучу концертов в Скандинавии и окрестностях.

О психоделике

Вообще-то у нас нет авторитетов в психоделической музыке. Нам нравится миллион разных групп. Основная причина, из-за которой наши треки звучат несколько психоделически, — просто у нас почему-то выходят такие песни. Знаете, как проходит творческий процесс? Мы берем в руки инструменты и начинаем играть. Затем, нащупываем какое-то интересное мелодическое решение, короткий, особенно удачный отрывок, и — играем его по кругу снова и снова. Так вот, самая большая проблема: прервать зависание, выйти из бесконечного цикла и сделать наконец что-то полезное — досочинять композицию дальше.

О названиях треков
Первую песню мы назвали «0001», вторую — «0002». А потом просто начали нумеровать по порядку все остальные песни. Как мы выяснили, наша музыка немного психоделическая, атмосферная, в ней почти нет вокала. Из-за того, что его там почти нет, думаю, цифры в названиях — отличная идея. Слушателям так проще ориентироваться.

О духе страны
Мы никогда не размышляли над тем, вписываются ли наши композиции в контекст современной шведской музыки. Дух страны в наших песнях, конечно, присутствует, так как мы шведы, но у нас никогда не возникало мысли позиционировать свой творчество, как шведское. Думаю, теоретически, нашу музыку могли написать в любом из больших городов Северной Европы. Где зима бесконечна, а лето приходит на один день.

О меланхолии

Абсолютно верно, что без меланхолии не напишешь красивых мелодий. Это касается совершенно любой музыки. По крайней мере той, которую мы переслушали за всю жизнь. Композиции с красивой мелодикой можно писать и без меланхолии, но тогда они будут похожи на песенки для детей. Не знаю, как думают другие, но это мое личное мнение.

О продакшене и идеях
Чтобы идея заработала, ей нужен хороший продакшен. Если ты хочешь хороший продакшен песни, тебе, в первую очередь, необходима отличная, уникальная идея. Плохая идея с хорошим продакшеном — одна из самых бессмысленных вещей в мире.

О музыке машин
Мы все любим Kraftwerk — они одни из тех, кто совершал исторические повороты в музыке. И в некотором смысле разделяем их теорию о том, что музыку сочиняют машины. На альбоме 0001 две из восьми композиций никогда бы не были написаны без машин.

О вокале

Практически каждый вокалист имеет неповторимый голос. Что касается This is Head, поет у нас, в основном, Бьерн. Если кажется, что его голос похож на чей-то, это не значит, что Бьерн старался кого-то скопировать. Просто он так пел, когда мы записывали ту или иную песню. Вообще, главное тут другое — мы используем вокал всего лишь как дополнительный инструмент. То есть он — не центральная линия наших песен.

О группе Studio

Ремикс Дэна Лиссвика на наш трек «0002» очень хороший. Кажется, Дэн может из чего угодно сделать бриллиант. Не знаю, как это еще объяснить, но он сочиняет музыку, которая делает людей счастливыми. Словом, нам нравится группа Studio. Я знаю, что Генрик их всегда слушает, когда ездит на велосипеде.
для znaki.fm

the golden filter

2010-05-10T10:00:00.000-07:00

Нью-йоркский дуэт The Golden Filter о группе Pink Floyd, скандинавской мифологии, меланхоличных песнях, одноразовой музыке, родном городе и о том, кто такие интроверты.

«Под впечатлением от всего этого и был записан наш дебютный альбом. Называется он Voluspa. С древнеисландского переводится как «Прорицание вельвы (колдуньи)». Voluspa — первая из сборника древнеисландских песен, входящих в «Эдду» — основное произведение германо-скандинавской мифологии»

О музыкальных авторитетах

Вообще, мы росли на разнообразной музыке. И хорошей, и плохой. Скажем, наш любимый мелодист Артур Ли. Объяснять, почему — долго. Даже пробовать не стоит. Но есть две группы, которые в ряду авторитетов стоят особняком. Saint Etienne — эталон изысканной поп-музыки на все времена. И Pink Floyd. Их мы любим за то, что они не боялись выражать свою безумность, мыслили глобальными музыкальными формами — целыми ландшафтами, — вписали себя в историю, и всю жизнь проводят на собственных, выдуманных облаках. Pink Floyd и Saint Etienne — это та почва, на которой выросла наша группа.

О мифологии

Мы активно интересуемся мифологией, изучаем историю древних цивилизаций, но вот скандинавскую поэзию по-настоящему открыли для себя относительно недавно. В результате произошел некий тектонический сдвиг в сознании. Мы полностью переосмыслили, осознали до конца фундаментальные понятия о том, как и для чего на планете появилась человеческая раса. Под впечатлением от всего этого и был записан наш дебютный альбом. Называется он Voluspa. С древнеисландского переводится как «Прорицание вельвы (колдуньи)». Voluspa — первая из сборника древнеисландских песен, входящих в «Эдду» — основное произведение германо-скандинавской мифологии.

Эта книга нас проняла настолько, что как-то незаметно открылись, стали хорошо просматриваться наши жизненные, в общем-то, пустячные пути: отправная точка The Golden Filter, окончательная смерть прошлых проектов, запись альбома, его издание, неизбежный конец… Это — картинка в общем, а о каких-то личных душевных метаниях мы предпочитаем не распространяться.

О меланхолии

Наша музыка меланхолична? Что ж, процентов на 50 мы с этим согласны. Но если подняться чуть выше, то станет видно, что, как для электронного альбома, пластинка Voluspa вышла очень даже горячей. Вообще, мы просто делаем то, что делаем. А как получается — так и получается. Основательно обсуждать это — зря тратить время. Оно того не стоит. Получится какая-то очередная метафизическая абракадабра вроде: «Наша музыка — это слияние всех сущностей, влияющих на нас в течение жизни, очерченное внутренними границами каждого участника группы».

Об интровертах

Да, мы — коллектив интровертов. Нас редко заботит то, что люди думают о нас, поэтому, образно выражаясь, мы никогда не разговариваем громко. Пишут ли интроверты хорошие песни? Трудно ответить. Понятие «хороший» — крайне субъективно. Что выделяет интровертов, так это то, что ими сложнее управлять и сближаются они с другими людьми дольше обычного.

О Нью-Йорке
Для творческих личностей Нью-Йорк уже много десятилетий что-то вроде магнита. Тут так много людей создают потрясающие вещи, что это кого угодно вдохновит. Энергия города швыряет только вперед. Поэтому здесь столько талантов. Частично так происходит из-за того, что все изо всех сил хотят состояться как артисты и главное — удержаться в этом звании. Частично — всех подгоняет страх сойти с дистанции, остаться плестись в хвосте. Тут, в Нью-Йорке, никогда не сбавляется скорость.

О вторичности

Весь наш личный опыт, все, что мы пережили, каждая переслушанная пластинка влияет на творчество The Golden Filter. Кто-то кричит на каждом углу: «Вся современная музыка — не более, чем пост-модернизм». Да знаете ли, от начала времен тянется толстая, сплошная линия под названием «Влияние». Это прямой, линейный путь — от одной формы музыки к другой. Словом, и в наше новейшее время никакой вторичности не наблюдается — все как всегда. Просто сейчас делается гораздо больше музыки, тысячи артистов стремятся быть услышанными, в результате этот поток все сильнее размывает канонические жанры. Через каких-то 400 лет музыку станут классифицировать по векам. Тогда совсем будет не важно, к какому десятилетию она относилась.

Об одноразовой музыке
Конечно, это трагедия, что музыка становится одноразовой, но тут вот в чем дело: большинство поп-песен такие, что схватываются на лету. Они предельно просты и абсолютно понятны. Слушатель на раз перемалывает одну и моментально переключается на следующую.

Мы сознательно замедлили процесс эволюции The Golden Filter, даже не смотря на то, что песни сочиняем быстро. Если это обстоятельство кого-нибудь вдохновит прослушать наш альбом больше чем один раз, это уже отлично. Но как ни печально, полосы внимания слушателей к каждому новому альбому становятся все короче и с этим ничего не поделать. Заставить человека второй раз завести нашу пластинку, если только он сам этого не захочет, мы не можем. Впрочем, это не делает нас пессимистами, и мы уж точно из-за этого не бросим музыку.

О супер-группе

Скотт Уокер, Уэйн Койн, Кэтлин Ханна — наш вариант супер-группы, к которой мы бы хотели присоединиться. Правда, наверное все музыканты через одного мечтают поиграть с этими тремя. Вообще, мы так привыкли работать вместе, что трудно себе вообразить сотрудничество с кем-нибудь еще, особенно с уже состоявшимися артистами.
для znaki.fm

энтони осганг, oscar & ewan, мартин андер, икер споцио

2010-05-06T15:00:00.000-07:00

Истории слепка головы Roots Manuva, трех гравюр для обложки альбома неоклассика Hauschka, комиксах про ведьм Карин Дрейер Андерссон (Fever Ray), и о том, как именитый американский художник Энтони Осганг ел в Малибу с группой MGMT грибы-галлюциногены.

«Я посещал эту репетиционную базу несколько раз. В последний визит мы съели грибов и отправились в увлекательное путешествие по закоулкам сознания. Во время этого трипа я сделал несколько эскизов на клочках каких-то бумаг и оставил их на столике»

MGMT — Congratulations

Энтони Осганг — американский художник, один из основателей так называемого непритязательного (lowbrow) искусства, появившегося в Америке в начале 80-х.

С Эндрю и Бэном нас познакомил Sonic Boom — он привел ребят ко мне в студию перед одним из лос-анджелесских концертов MGMT. Я никогда не слушал их музыки, они не видели ни одну из моих работ. Думаю, именно благодаря этому мы быстро прониклись друг к другу симпатией. Просто в первую очередь подружились на личном уровне, а не на профессиональном.

Через пару дней после этого я отправился в Малибу. MGMT там снимали дом, в котором готовились к записи альбома Congratulations. В один из вечеров я выбрался к ним в гости. Запомнилось, что инструменты валялись по всему дому, и то тут, то там кто-нибудь из музыкантов что-нибудь наигрывал. На совместные репетиции все они собирались в гостиной.

Я посещал эту репетиционную базу несколько раз. В последний визит мы съели грибов и отправились в увлекательное путешествие по закоулкам сознания. Во время этого трипа я сделал несколько эскизов на клочках каких-то бумаг и оставил их на столике. Где-то через месяц, позвонил арт-директору Sony. Он объяснил, что окончательно утвердит меня в качестве дизайнера обложки альбома, как только увидит те самые эскизы. В конце концов мне сообщили, что я в деле.

Изюминка обложки была в том, чтобы сделать на ней зоны для стирания — как на лотерейных билетах. Эндрю прислал мне эскизы со своими корректировками, общая идея вырисовалась, но рисунок все еще меня не удовлетворял. Я размышлял над ним неделю, затем как-то утром накачался кофе и стал все перерисовывать. Новые эскизы вышли куда лучше. Эндрю и Бэну они тоже понравились, только парни попросили обязательно обыграть тему серфинга. В итоге получился эскиз, который потом стал обложкой.

Пока я делал обложку, MGMT сводили альбом. Песни этой пластинки я так и не слушал до выхода диска, но во время работы постоянно крутил их прошлый Oracular Spectacular. Потом мне вручили копию Congratulations. Я включил его и к последней песне осознал, что моя картинка исключительно вписывается в музыку MGMT. Ну, то есть, как оказалось, я смог все это время пробыть с группой на одной волне!

Roots Manuva — Slime & Reason

Oscar & Ewan — лондонская студия дизайна. Среди клиентов студии — Big Dada Recordings, Ninja Tune, Sony BMG, Bad Idea, Metropolitan Works. Oscar & Ewan — участники выставок в University of the Arts London и Art Basel. Обложка альбома Slime & Reason получила второе место на выставке Art Vinyl-2008.

Прежде всего — мы большие поклонники музыки Roots Manuva, да и всех остальных артистов лейбла Big Dada. Что касается обложки альбома Slime & Reason — на то, как она должна выглядеть, нас натолкнуло название пластинки («Муть и разум»). Мы решили принять его буквально. Еще, на общий вид изображения нас натолкнули обложки нескольких последних альбомов Roots Manuva. На каждой из них профиль музыканта. В эстетическом плане наш артворк отличается, но, тем не менее, связь с прошлыми работами просматривается.

Уже в процессе работы мы решили, что художественное выражение первого слова из названия пластинки нужно не выпячивать на передний план, а наоборот — чем-то приглушить. Пара последних обложек Roots Manuva были перегружены визуальными элементами. Поэтому нам хотелось сделать строгий, даже в некотором роде аскетичный артворк. В конце концов оформился окончательный концепт: бюст на темном фоне, несколько пафосный и величественный, похожий на предмет современного искусства. Нам казалось, такая картинка соответствует музыкальному наполнению диска.

Голову Roots Manuva мы мастерили достаточно долго и, честно говоря, до конца не были уверены в том, что все выйдет как надо. Сначала мы собирались заказать скульптору сделать с нуля обычный бюст. Но, как оказалось, такая работа стоит невероятно дорого, и похожими на оригиналы бюсты бывают только приблизительно. Какое-то время мы размышляли над тем, чтобы сделать на живую слепок головы Roots Manuva, но такие слепки, часто, выглядят как посмертные маски, так что и от этой идеи пришлось отказаться.

В итоге остановились на 3D-сканировании. Во-первых, процесс сканирования быстрый и четкий, а во-вторых — 3D-модель легко редактируется. Когда у нас был готов окончательный вариант, мы заказали слепок из штукатурки. Слепок приехал в студию. Нам оставалось только срезать верхнюю часть головы. Как на зло, наш знакомый скульптор уехал в отпуск, так что резать пришлось самим. Мы очень нервничали — бюст был в единственном экземпляре и мы боялись его испортить, но, как видите, у нас все получилось. Да, зеленая муть внутри головы имеет вполне тривиальное происхождение — это содержимое трех бутылок жидкого мыла Aloe Vera.

Fever Ray — Fever Ray
Мартин Андер aka Mander — шведский иллюстратор и графический дизайнер. Арт-директор UP Graffiti Magazine. Клиенты Андера — Dokument Press, Flora & Fauna Records, Sweet Skateboards.

Пару лет назад я снимал офисное помещение с несколькими приятелями. Карин Дрейер Андерссон занимала соседнюю комнату — там был временный офис лейбла Rabid Records. Собственно, там мы и познакомились. Я знал, что она поет в группе The Knife, знал, что это один из самых популярных европейских коллективов, и что у них есть семь шведских «Грэмми», но честно говоря, не слушал ни одного альбома — я не большой поклонник современной музыки.

Однажды Карин спросила, не хочу ли я сделать обложку для альбома ее сольного проекта Fever Ray. Работа меня всегда интересует, так что я естественно согласился. На первой же встрече выяснилось, что нам обоим нравятся комиксы. Затем Карин принесла несколько фотографий домов с привидениями. В общем, идея мне понравилась — я давний поклонник комиксов-ужастиков.

Потом Карин позвонила и сообщила, что придумала название проекту — Fever Ray. И что она хочет на обложке свой портрет. Потом она решила, что на картинке ей нужны длинные волосы. The Knife много лет прячутся за масками. Думаю, Карин несколько надоела эта анонимность.

Вся работа над проектом Fever Ray, кроме записи песен, велась в нашем маленьком офисе. Я рисовал обложку, веб-дизайнер из соседней комнаты делал сайт, сестра одного журналиста, который тоже сидел с нами, снимала фото для прессы. Некоторые из этих фотографий я взял в дело. Пока возился с общим концептом, Карин записала первый сингл «If I had a Heart». Работа над его обложкой проходила в дикой спешке. Я не представлял, как она должна выглядеть. Как-то, в очередной раз просматривая стопку пресс-фото, наткнулся на фотографию листьев клубники. Думаю, их сняли случайно. В итоге эти листья мы и поместили на обложку сингла.

Затем мы вернулись за работу над обложкой альбома. Карин утвердила портрет, но попросила добавить на картинку еще дома и облака. Потом ей захотелось, чтобы на обложке было изображение чего-то очень для нее личного. Так, на заднике артворка очутилась пара девочек — дочерей Карин. На оригинальной фотографии они сидели на кухонном столе певицы.

После я делал обложки еще к двум синглам Fever Ray. Задумка была — сложить из них целую историю. Примерно, как будто бы кадры в комиксах. Все изображения на обложках апеллируют к текстам песен, видеоряду каждой из них и внутреннему мироощущению Карин. Я хочу сказать, обложки Fever Ray — больше, чем просто картинки.

Когда я впервые услышал альбом, то подумал: «Бли-и-и-и-н, какой же он медленный». Просто я люблю немного другую музыку — панк 70-х, гаражный рок, американский хардкор 80-х. Потом я расслушал пластинку, но, должен признаться, Fever Ray — по-прежнему не моя группа. Зато работа с ними была в удовольствие. Команда Карин — настоящие профессионалы. Тем более, этот заказ сделал мне имя. Действительно, ни одной обложке шведских групп не уделяли еще столько внимания. Что сказать, я этим горжусь.

Hauschka — Ferndorf

Икер Споцио — японский иллюстратор, гравер и художник. Основатель журнала Morning, посвященного музыке 60-70-х. Делал обложки Джону Кавана, Hauschka, Colleen. Все артворки Икер создает вручную, без использования компьютера.

О Волкере Бертельманне и его проекте Hauschka я узнал от Сесиль Скотт (Colleen), которой как-то тоже делал обложку для альбома. Colleen и Hauschka несколько раз ездили в совместный тур, в том числе побывали и в Японии, и, в общем, Волкер оказался в курсе моих работ.

Мы связались и обсудили варианты артворков для его пластинки Ferndorf. Тут нужно сразу кое-что объяснить — я не очень в курсе положения дел в современном дизайне обложек. Хотя бы потому, что я, в первую очередь, — иллюстратор, а не дизайнер. Искусство меня все больше интересует классическое. Ближайшие ориентиры — средневековые миниатюры, гравюры Дюрера и Рембрандта, художники конца 19-го — начала 20-го веков вроде Одилона Редона и Обри Бердслея, так же — художественное объединение Баухаус и конструктивизм.

В общем, я взялся за работу. Ферндорф — это название маленького австрийского городка, в котором родился Волкер Бертельманн. С этим местом у музыканта связанна масса сентиментальных воспоминаний, и техническое (если можно так сказать) задание Волкера было следующим: выразить в графическом виде чувство ностальгии по сказочному и, за давностью лет, мифическому городу своего детства.

Бертельманн прислал мне несколько фотографий и карту Ферндорфа. Я решил трансформировать натуральные виды в абстракции. В результате получился с одной стороны реальный Ферндорф, с другой — вымышленный город.

Еще хочу заметить, что все мои обложки — ручной работы. Я не использую компьютер и все делаю по старинке: гравировка, монотип, гуашь. В оригинале обложка альбома Ferndorf — это три гравированные панели, которые, если их сложить вместе, образовывали бы длинный, горизонтальный пейзаж. К сожалению, у лейбла Fat Cat не нашлось денег, чтобы выпустить альбом в формате дигипак. Например, как это сделали Leaf Records для Colleen с ее пластинкой Les Ondes Silencieues (тоже, кстати, моя работа). Обидно, потому, что от оригинала в итоге осталась часть изображения. И весь пейзаж есть только в буклете артворка. Но все равно мне нравится эта работа и, надеюсь, я еще буду иллюстрировать пластинки Hauschka.
для znaki.fm

glasser

2010-05-04T15:00:00.000-07:00

Камерон Мисероу о игре на сдвоенном органе, термине «трайбал», универсальных артистах, модном блоге Glassery и о том, какая музыка ассоциируется с утренним воскресным сексом.

«У меня нет музыки для тех, кто интересуется только лишь синглами. Альбом, почти всегда, — неделимое, монолитное произведение. Причем, моя пластинка — монолит в прямом смысле слова»

О проекте Glasser

Сколько себя помню, у нас дома всегда звучала хорошая музыка. Вероятно потому, что мои родители — люди творческих профессий. С детства я была уверена, что стану заниматься творчеством. Хоть меня и можно назвать активным меломаном, но по-настоящему я открыла для себя музыку всего пару лет назад. Это произошло на репетиции группы моего бойфренда Garageband — я тогда впервые очутилась в помещении, полностью заваленном инструментами. С тех пор я — музыкант. Вот, как говорится, и вся история.

О преимуществе альбомов перед синглами

Я почти закончила запись дебютного альбома и должна заявить: у меня нет музыки для тех, кто интересуется только лишь синглами. Понимаете, альбом, почти всегда, — неделимое, монолитное произведение. Причем, моя пластинка — монолит в прямом смысле слова. Да, это сборник песен, но промежутки между ними забиты небольшими нойзовыми инструменталами. Это короткие эмбиентные треки. Их я сочиняла с Van Rivers и Subliminal Kid — продюсерами первого альбома Fever Ray. Да, я большая фанатка цельных пластинок и надеюсь, альбомная форма переживет весь этот сингловый тренд.

О трайбал-музыке

Не имею ничего общего с трайбал-музыкой, хотя этим термином довольно часто описывают мое творчество. Ну, то есть, да — к трайбал-комьюнити я отношусь с большим интересом и уважением, но все-таки. Мои песни, которые у критиков проходят под тегом «трайбал», просто создаются по определенной технологии. Дело, в основном, в ритм-секции. Я накладываю друг на друга много слоев партий ударных, причем, часто это партии тех барабанов, по которым нужно колотить руками, а не палочками. Не то, чтобы меня расстраивало сравнение моей музыки с трайбалом, но просто я стремлюсь создавать что-то такое, чего до меня еще никто не делал.

О термине «творческая личность»
Считаю неверным утверждение, что каждый человек обладает всего одним талантом. Люди многогранны, у личностей масса аспектов. Разделение на «писателей», «художников», «музыкантов», «актеров» — это только намеренное сужение рамок. Попытка наставить ненужных границ, все усреднить. Лично мне по душе универсальное определение «творческая личность». Под ним удобно скрываться — можно заниматься хоть всем сразу.

О моде

Я веду блог о моде Glassery. Но к моде у меня особое отношение — я интересуюсь только теми вещами, в которых чувствуется артистическое начало. Одевая такие вещи ты попадаешь в буквальном смысле внутрь объекта искусства. Я счастлива, работать с моей бесконечно талантливой подругой, норвежским дизайнером Идой Фальк Ойен. Уже год она шьет все мои сценические костюмы, и, надеюсь, сотрудничать мы будем еще долго. Вещи Иды придают законченную форму проекту Glasser. Они действительно вдохновляют.

О своей музыке
Я не уверена, что мою музыку можно разобрать по косточкам. Потому что в музыке, как, впрочем, и в любом другом виде искусства, меня интересуют те вещи, которые труднее всего выразить однозначно. Представьте себе мечту. Уникальную, неповторимую мечту. Или — воспоминания. Ты пытаешься их уловить, как-то документально оформить, но они всегда ускользают. Мне кажется неимоверно увлекательным, пытаться переложить такие тонкие материи на язык музыки. Хотя бы потому, что их невозможно ухватить до конца.

Собственно, хотелось бы думать, что моя музыка — многогранна. Что-то неуловимо среднее между, скажем, футбольным матчем в понедельник вечером и сексом в воскресенье утром.

О самодельных инструментах

У меня есть давняя подруга Тауба Ауэрбах. Одно время мы вместе жили в Сан-Франциско. Там же мечтали о совместном музыкальном проекте. Его идея следующая: сделать музыкальные инструменты, на которых можно играть только вдвоем. Неожиданно у нас все получилось — появился сдвоенный орган. Наш проект называется Auerglass. Мы дебютировали прошлой осенью в нью-йоркском Deitch Projects. Кстати, Тауба — отличный дизайнер. Она сделала обложку первой EP проекта Glasser, а сейчас работает над артворком моего дебютного альбома.
для znaki.fm

we art you

2010-04-22T12:00:00.000-07:00

Шеф студии We Art You, Эндрю Мурабито, о картинах Пита Догерти, поисках борделя для съемок обложки The Rolling Stones, забракованном альтер-эго Bat for Lashes, устроенном бардаке в квартире Джейми Ти, и о том, как штатный фотограф группы The Kooks отщелкал пять катушек плохих фотографий.

«В оригинале на одном из пластиночных конвертов был изображен Элвис Пресли. Из-за проблем, связанных с копирайтом, лейбл решил убрать его изображение. Вместо Элвиса на конверте появилась обложка альбома Джейми Ти»

Bat for Lashes — Two Suns

Идея обложки альбома — проиллюстрировать двойственность натуры. Это лейтмотив пластинки. Изначально обложка планировалась двойной. На второй стороне диска мы собирались разместить альтер-эго Наташи Хан, персонажа по имени Pearl. Но лейбл не согласился. Они решили, это может внести путаницу (хотя казалось бы).

Изображение на обложке символизирует земную сторону обоих персонажей певицы. Наташа — в одной из канонических поз христианской иконографии — держит в руках две планеты. Над ней — звездный нимб. Сзади — Юкка (Дерево Джошуа). Идею обложки подала сама Наташа. Она принесла несколько набросков картинки и блокнот с заметками.

Мой коллега Дэн Сандерс — координатор проекта — собрал команду: визажист, парикмахер, фотограф, дизайнер и так далее. Оказалось трудным найти людей, которые были бы не только профессионалами, но и находились бы с нами на одной творческой волне. Мне казалось, если человек не может до конца проникнуться концепцией, понять глубину Наташиных песен, то ему с нами не по пути.

Когда команда наконец собралась, я устроил встречу, на которой мы обсудили логотип Bat for Lashes. Он должен был выглядеть так, как будто бы его вырезали с постера какого-нибудь фильма 80-х. Что-то вроде картины «Назад в будущее». Еще было важно, чтобы логотип вышел отдельным, самостоятельным элементом и работал без привязки к обложке. Думаю, у нас все неплохо получилось.

Видимо нужно сказать пару слов о музыке Bat for Lashes. Честное слово, я воодушевился, когда прослушал пластинку Two Suns. И с каждым новым прослушиванием влюблялся в нее все сильнее и сильнее. Наташа Хан — уникальный артист. С одной стороны ее музыка оригинальна. С другой — там масса отсылок к песням из 80-х. Ей как-то удается так собирать вместе эти осколки, что в результате рождаются потрясающие композиционные структуры.

Peter Doherty — Grace/Wastelands

С этой обложкой было вот как: Пит Догерти со знакомой — художником и писателем — Элиз Мьюрисс нарисовали 13 картин. Когда дошло дело до обложки дебютного альбома Догерти, он прислал эти картины к нам в офис и сказал, что мы можем их использовать для буклета диска — идея картин была в том, чтобы проиллюстрировать каждую из песен его пластинки. Еще Пит нарисовал заглавную картину. На ее основе мы планировали сделать обложку.

На той самой заглавной картине были изображены Элвис и Мерлин Монро. Рекорд-лейбл попросил нас не использовать эти изображения. Я стал искать картину на замену, потому что было очевидно, Пит не успеет нарисовать новую. Знаете, я никогда не был поклонником творчества Догерти. По крайней мере до тех пор, пока мы не стали с ним работать. Он меня интриговал, как персонаж, но не более. Работая над обложкой, я несколько раз прослушал его альбом. Должен сказать, он пришелся мне по душе. Моя любимая песня — «Broken Love Song». Там потрясающая мелодия. Вся эта ремарка к тому, что мне очень жаль, что публичная жизнь Пита отодвигает на второй план его творчество. Он, несомненно, талантливый музыкант.

Так вот, картина, которую я в итоге выбрал, была сделана для песни «Salone». На ней изображена библейская история пиршества, на котором Саломея, дочь царицы Иродиады, танцевала перед царем Иродом, за что потребовала от него казни Иоанна Крестителя. Я решил, что эта картина может стать идеальной обложкой для первого сольного альбома Пита. Сюжет символичен, учитывая натянутые отношения Догерти со всем миром — голова Пита всегда на плахе!

Я взял оригинал картины, вырезал оттуда изображение Саломеи и слегка обработал его в фотошопе. Оригинальную версию картины мы поместили в буклет на седьмую страницу.

Groove Armada — But I Feel Good

Когда я начал работу над этим проектом, то решил, что хочу сделать что-то кардинально отличное от всех прошлых обложек группы. Решиться на такое было легко — Groove Armada не прислали техническое задание и не планировали хоть как-то участвовать в обсуждении моей работы. Я, кстати сказать, до сих пор с ними лично не знаком.

Обложки альбомов коллектива всегда казались мне выхолощенными, глянцевыми, идеальными и выверенными до последнего пикселя. Я решил все перевернуть с ног на голову. Обложка этого сингла должна была перекликаться с песней. А в песне «But I Feel Good» — фантастический даб-регги-ска грув. Вот эту расхлябанность и нужно было подчеркнуть.

Я стал разыскивать фотографии саундсистем и африканских карнавалов. Потому что этот трек — абсолютный хит для карнавальных вечеринок. После долгих поисков я наткнулся на изображение машины с динамиком на крыше и решил, что этот автомобиль подходит идеально. Затем я вырезал машину с фотографии и увеличил динамик, чтобы акцентировать на нем внимание. Цвета использовал такие, которые принято ассоциировать с Африкой.

Все элементы обложки, начиная от звезд и заканчивая логотипом, были сначала распечатаны на лазерном принтере, потом вырезаны, размещены и закреплены на листе формата А3. Мы хотели сделать так, чтобы обложка выглядела, как будто бы она сделана вручную. Затем коллаж отсканировали и довели до ума в фотошопе.

The Kooks — Konk

Так вышло, что я побывал чуть ли не на первом большом концерте The Kooks. После него понял, что хочу поработать с ними. Люк Притчард — потрясающий сонграйтер и харизматичный фронтмен. Он сочиняет отличные поп-мелодии и думаю, его ожидает долгая успешная карьера.

Идею обложки для второй пластинки The Kooks подали сами музыканты. Они хотели, чтобы их сняли перед входом в студию, в которой записывался альбом (Konk Studios). Эта идея пришла им в голову сразу после того, как они дали название альбому.

Штатный фотограф The Kooks Бэн Паркс сделал в той студии уйму фотографий группы. Мне принесли пять катушек пленок. Большинство кадров вышли смазанными. Оставшиеся выглядели так, что казалось, их снимали в солнечный зимний полдень. В общем, обложку мы мастерили из трех фотографий. Половину участников группы взяли с одной, вторую половину — с другой. С третьей вырезали неоновую вывеску. Я потратил пять часов на ретуширование финального кадра. Был уверен, что это единственный и окончательный вариант. Затем появилась группа и сказала, что нужно сделать еще несколько альтернативных версий обложки.

Мы сделали. Среди них были уж совсем неприемлемые. Например такая, где стена оказалась не затемненной. Я был категорически против такого варианта. Настаивал на том, что акцент нужно сделать на пороге студии, там где собрались все участники группы. Потому что в конце куска стены, попавшем на фотографию, слева, имелась еще одна дверь. Выглядела она отвратительно. К счастью, через неделю все согласились, что первый вариант был самым нормальным.

Jamie T — Panic Prevention

Обложка одного из первых синглов Джейми Ти — «Sheila» — которую он сделал сам, была выполнена в виде круга, состоящего из личных вещей музыканта. Еще один сингл оформлялся его фотографией. Это натолкнуло нас на мысль, что в изобразительно-прикладном искусстве Джейми интересует только то, что в буквальном смысле касается непосредственно его персоны или его личного пространства.

Первоначально мы решили отталкиваться от идеи обложки альбома Our Favorite Shop группы The Style Councils. Там дело происходило в магазине, и я размышлял над тем, что можно взять какие-то вещи Джейми, взять самого музыканта и тоже отправиться снимать обложку в магазин. Мне давно хотелось создать многоуровневое, многослойное изображение, причем при помощи каких-то совершенно будничных вещей.

Джейми отказался. Заявил, что не собирается мешать свои вещи с чужими. Идея номер два — сделать обычное портретное фото — тоже провалилась. Впрочем, через неделю Джейми перезвонил и сказал, что согласен на компромиссный вариант — снимаем у него дома и только его собственную груду вещей.

Обложку сделали быстро. Беспорядок в квартире Джейми мы навели за день. Затем приехал фотограф Том Беард и все отснял минут за 20. Мы начали рано утром. Хватали все, что попадало под руку, и сваливали в одной из комнат. Никакого плана у нас не было. Инсталляция рождалась спонтанно.

Как только фотограф прислал кадры, я начал их шлифовать. Выбрал первый попавшийся шрифт для рабочего варианта — Helvetica Condensed — и написал им название альбома. В конце вспомнил, что шрифт надо поменять. Перебрал массу вариантов, но Гельветика оказалась лучшим — классические, простые линии букв, которые не акцентируют на себе внимание. Да, еще забавная штука с тройным названием альбома. Сначала пластинка называлась «White Sox, Black Shoes and Ballads in the Car» — строчка одной из песен. Это название отлично ложилось на всю длину обложки. Затем Джейми изменил название. Оно стало гораздо короче. Времени заново подбирать шрифт не оставалось. В результате мы просто несколько раз продублировали новый вариант.

Обложку принимали менеджеры лейбла Virgin Records. Они придирчиво все рассмотрели и нашли несколько элементов дизайна, которые нужно было заменить. Например, в оригинале на одном из пластиночных конвертов был изображен Элвис Пресли. Из-за проблем, связанных с копирайтом, лейбл решил убрать его изображение. Вместо Элвиса на конверте появилась обложка альбома Джейми Ти. Посмотрите в левом нижнем углу — эта пластинка лежит на чемодане. Но менеджеры лейбла обнаружили не все потенциально опасные элементы. Те, что не нашли, я оставил. Их очень трудно отыскать и я ни кому не признаюсь, где он там расположены.

We are Scientists — Impatience

У нас не было какой-то конкретной идеи для этой обложки. Потому что закончился бюджет — все-таки «Impatience» был третьим синглом альбома. Но We are Scientists снимали интересный клип. Я позвонил знакомому фотографу — Кэти Каарс — попросил ее съездить на съемочную площадку и сделать пару кадров. Кэти протусовалась там целый день и к вечеру у нас была готова обложка.

Должен сказать, я большой поклонник We are Scientists. Отличный рок-коллектив. Я люблю все, что они выпускают. Нет, серьезно — это одна из моих любимых групп!

The Rolling Stones — Biggest Mistake

Работа с The Rolling Stones была похожа на масштабный проект. Когда я делал описание обложки, то мне казалось, я пишу сценарий клипа. Участники группы и администрация коллектива попросили выразить идею предельно скрупулезно. Песня «Biggest Mistake» о том, как мужчина печалится о потерянной любви, которую принял слишком близко к сердцу. Собственно этот мотив и стал идеей обложки.

Я предложил сцену в номере отеля. Она должна была рассказать историю человека, находящегося в смятении после того, как выяснилось: то, что он принял за любовь, оказалось просто мимолетной связью. Я решил, что нам нужна картинка в духе бытового сюрреализма Грегори Крюдсона — легендарного фотографа, работами которого я восхищаюсь. К сожалению нам не удалось его заполучить, так что в итоге снимал для нас Жиль Ревелль.

Когда все было готово, мне пришлось срочно улететь в Австралию по семейным делам. И на съемке я не присутствовал. Координированием занимался Дэн Сандерс. Весь реквизит на обложке — от вазы с цветами до торшеров — дотошно согласовывался с менеджментом группы и детально описывался. Пока я отсутствовал, провели кастинг мужской модели, которую я утвердил по имейлу. Обдумывая обложку, я считал, что ее нужно выполнить в холодных ретро-тонах, в каком-нибудь приличном мотеле. Дэн настаивал на том, что мы должны сделать кадр в максимально убогом, неприхотливом месте, то есть — уйти от эстетики Грегори Крюдсона. В итоге такое место нашлось. Им стала «комната отдыха» в одном старом пабе бордельного типа в западном Лондоне. Я согласился на паб.

Готовые фото мне переслали в Австралию. К счастью, как раз в это время у The Rolling Stones проходил австралийский тур, так что мы встретились и все быстро утвердили. Жиль Ревелль сделал фантастический кадр. Группе очень понравилось.
для znaki.fm

the wire

2010-04-20T11:00:00.000-07:00

Издатель и главный редактор журнала The Wire, Тони Херрингтон, о том, какую музыку нужно считать андеграундной, в чем суть работы музыкального журналиста, о толстых журналах, как о фильтрах культурного процесса, о Zavoloka, Андрее Кириченко и компиляции The Sound of Ukraine.

«Музыкальная журналистика должна быть критическим анализом, расследованием. Любое музыкальное явление необходимо понять, все про него выяснить и главное — суметь объяснить его чудо, силу, волшебство. Скажем так — именно такая журналистика интересна журналу The Wire. И, к сожалению, такой ее не очень много»

— В описании вашего журнала заявлено, что The Wire освещает события андеграундной музыки. Вы можете как-то однозначно сформулировать, что сейчас нужно понимать под термином «андеграунд»? Просто граница мейнстрим-немейнстрим теперь совершенно размыта.

— Ярлыки «андеграундная музыка», «экспериментальная музыка» и так далее, скажем, намеренно нечеткие, неопределенные и неокончательные. Вы же понимаете, они — инструмент журналиста. Условные обозначения, которые подразумевают определенные музыкальные сущности. Способ более-менее объяснить форму, статус и общее отношение конкретной музыки ко всему музыкальному контексту.

По существу: нам интересна та музыка, которая появилась только потому, что кто-то где-то почувствовал непреодолимое желание сочинить ее. Музыка могла создаваться ради славы, власти или богатства, но это не важно. Важно стремление музыканта выразить и разъяснить какой-то личный, внутренний опыт и связь, проекцию этого опыта на то, что происходит в мире вокруг. Будь то геополитические интриги, новые технологии, проблемы экологии и окружающей среды, словом, — все, что угодно.

— Это те самые вопросы, которые вы «стараетесь объяснить <…> тем, кто ищет фундаментальные ответы о таинстве природы музыки» (цитата из пресс-релиза)?

— Абсолютно. Эти вопросы остаются неизменными уже много лет. Что делать, чтобы музыка влияла на человечество, которое ее создает? Что она говорит о нашем обществе? Достаточно ли одной музыки, чтобы мы поняли мир и наше в нем место? Делает ли она мир лучше и интересней для жизни? Наполняет ли она смыслом наше существование, или наоборот?

— Где искать ответы? То есть, в чем суть работы журналиста?

— Музыка, как и остальные виды искусства, стремится к поэтическим, метафорическим высказываниям. К экзистенциальным откровениям, к духовности, но так же — к физическому удовольствию, чувственности. Ответы должны быть уже в ней. Они всегда зашифрованы внутри музыки. Главная и первоочередная задача журналиста — распознать этот код. Затем переложить на слова и донести его в доступной форме до читателей.

Музыкальная журналистика должна быть критическим анализом, расследованием. Любое музыкальное явление необходимо понять, все про него выяснить и главное — суметь объяснить его чудо, силу, волшебство. Скажем так — именно такая журналистика интересна журналу The Wire. И, к сожалению, такой ее не очень много.

— Может, это от того, что нет достаточного количества людей, которые хотят читать основательные тексты про музыку? И толстые журналы больше не интересны?

— Не думаю. Доступ к музыке стал проще, ее сейчас много, поэтому люди наоборот требуют более надежные и авторитетные фильтры. В случае с толстыми профильными журналами, меломаны рассчитывают, что мы проведем их через горы информации, к действительно стоящим вещам. Так что издания вроде The Wire все еще играют ведущую роль в информационной цепочке: музыкант — слушатели.

— Десять лет назад сотрудники The Wire выкупили журнал у издательского дома, и теперь вы полностью независимая компания. Так не сложнее управляться с делами? Без поддержки корпорации?

— Мы уже оказывались в таком положении. С 82-го по 84-й The Wire был независимым журналом, которым занимались несколько энтузиастов. Примерно так же, как это происходит и сейчас. Затем, до конца прошлого десятилетия журнал был частью небольшого издательского дома. Но это не было корпорацией — издательский дом владел парой журналов (The Literary Review и The Oldie) и двумя маленькими книжными издательствами — Quartet и Woman’s Press.

Но даже в тот период мы были полностью автономными. Нам никто не говорил, что и как делать. И мы полностью контролировали наши доходы и расходы. По существу, мы выкупили журнал просто, чтобы получить окончательный контроль над ним. Над судьбой коллектива индивидуальностей и организма под названием The Wire.

— Неизбежный вопрос: вы не боитесь интернета? Профильная печатная пресса в состоянии его остановить?

— На самом деле, не нужно останавливать интернет-медиа. Если наоборот, то, кажется, это называется цензурой. Поздно — джин выбрался из бутылки, и нет способа вернуть его обратно. И цензура, к слову, не очень-то работает — посмотрите на страны, в которых процветают авторитарные режимы. Даже их интернет-цензура недееспособна. Причем, я говорю сейчас не только о государствах вроде Китая, но и о странах с так называемой социальной демократией (подсказка — на карте мира они все находятся западнее вас).

Суть веб-журналистики — это скорость доставки. Интернет-медиа лучше и быстрее печатных журналов реагируют на новости и делают отчеты с мероприятий. И да, в конечном итоге информационные печатные издания уйдут в тень. Смотрите, печатная версия The Wire не нашпигована новостями. В этом больше нет смысла.

Причем, мы не динозавры. В данный момент печатная версия The Wire — это центр нашей вселенной. Но вселенная расширяется и мы растем вместе с ней, постепенно перемещаемся в блоги, социальные сети, делаем какие-то вещи, которые не осуществимы только в печатном издании. Но воронка, в конце концов, сужается и все возвращается к сущности печатного издания, подпитывает его, а не замещает и вытесняет. В будущем все конечно может измениться, но в этом случае, надеюсь, мы быстро адаптируемся.

Но вот в чем интернет пока не так хорош, так это в том, что он не может себе позволить замирать, останавливаться и выдавать какие-то глубокие, вдумчивые тексты. Брать те же новости и осмысливать их со всех ракурсов. В этом смысле, журналы вроде The Wire можно сравнить с воскресными газетами, в то время как интернет-издания — с ежедневной новостной прессой. Это разные модели. Мы проигрываем в скорости. Интернет — в аналитике. Пока — в этом проблема.

— Может, дело в уровне интернет-журналистики? Большинство блогеров все-таки — любители.

— Да, безусловно. Говоря субъективно, в интернете много откровенно плохой, некачественной журналистики. Причем, начиная с любительских блогов и заканчивая изданиями крупных корпораций. Потому что нарушен производственный процесс. Из него вырвано несколько важных звеньев. Например, редактура, коллегиальные обсуждения материалов, консультации.

Да, скорость высокая. Да, интернет, в отличие от печатной прессы, цветет множеством голосов. Но общий уровень журналистики снижается, и те журналисты, которым действительно есть что сказать и которые умеют правильно выразить свои мысли, заглушаются миллионоголосым интернет-шумом. И здесь мы подходим ко второй важной проблеме интернет-медиа.

— Какой?

— Проблема связана с основной парадигмой интернет-журналистики — контент должен быть бесплатным. Это прекрасно и замечательно, но как в таком случае оплачивать работу (должен заметить — нелегкую) людей, производящих этот контент? Где или как интернет-издание может зарабатывать, оставаясь просто журналом?

Иногда либертарианская интернет-философия похожа на новейшую форму капиталистической эксплуатации рабочих. И это ведь важный вопрос! Масса интернет-изданий освещает практически все жанры существующей музыки. Но как все это монетизировать? Как зарабатывать достаточно, чтобы хватало на авторские гонорары, аренду помещения и доставку обедов в офис? Ответ на этот вопрос все еще в работе. Но ситуация не уникальна — в таком положении находятся все издательские дома.

— Наши журналистские реалии такие, что и в печатных медиа, часто, не платят авторам. А на западе распространена схема с официально бесплатными работниками — стажеры, практиканты, в конце концов, просто энтузиасты.

— Да, но мы считаем это порочной практикой. The Wire не пользуется услугами миллионов бесплатных энтузиастов и не набирает легионы стажеров. Мы не хватаемся за проекты и не воплощаем идеи, которые не в состоянии оплатить. Работники должны получать деньги за труд. Вот — главное правило. Иначе, это унизительно. Все, кто когда-либо сотрудничал с The Wire, могут это подтвердить.

Мы приверженцы коллективной модели — как финансовой, так и творческой. В том смысле, что у нас нет жесткой иерархии. Должности только основные — «издатель», «редактор». Без явного указания главенства. Скорее, они просто очерчивают зоны ответственности. Кстати сказать, поэтому я удивился, получив от вас письмо, в котором вы просили об интервью с издателем или главным редактором The Wire. Почему так, если материал предполагался о целом журнале? А как же рекламные менеджеры? Отдел подписки? Арт-директор, дизайнеры, авторы, фотографы? Все эти люди составляют индивидуальность журнала. Не обманывайтесь, что все держится на одном издателе и главном редакторе. У нас даже оплата каждого работника офиса рассчитывается из определенной установленной суточной нормы. Словом, мы стремимся к полному равноправию.

— Кроме журнала вы занимаетесь еще массой общественных вещей — курируете фестивали, ведете радиошоу, запускаете клубные вечеринки. Вам скучно просто сидеть в редакции?

— Мы занимаемся этим по одной лишь причине — эти мероприятия делают наши жизни интересней и захватывающей. Мы хотим быть активными участниками культурного процесса. Это, как минимум, помогает нам поддерживать отношения с единомышленниками. Да и, в конце концов, жить полной, насыщенной жизнью — просто здорово!

Причем, мы ничего не планируем заранее. У нас никогда не было бизнес-плана, никаких долгосрочных стратегий. Почти все делается интуитивно, следуя внутреннему инстинкту. The Wire — маленькая, мобильная и гибкая компания. Мы верим, что это главная причина, по которой журнал до сих пор живет и процветает.

— У вас маленький штат и много фрилансеров. Как вы с ними справляетесь? Большинство фрилансеров — безответственные люди.

— Есть такое. Но мы работаем в этом режиме, с жестко лимитированными ресурсами, уже долгое время. Как справляемся? Мы учимся на своих ошибках! Импровизируем, находим какие-то компромиссы. В результате все работает как надо. Со временем мы все больше становимся прагматиками, учимся принимать только хорошо взвешенные решения. Надеюсь, это, в конце концов, ни каким образом не затронет нашу философию и убеждения.

— А кто самый безответственный фрилансер журнала The Wire?

— Думаю, это тот случай, когда стоит вспомнить о политкорректности. Поэтому отвечу так: простите, но я забыл!

— Расскажите, как вы узнали про украинскую экспериментальную артистку Zavoloka? Примерно год назад в журнале The Wire была о ней статья.

— Если ничего не путаю, впервые о Zavoloka мы услышали где-то в конце 90-х. Благодаря Андрею Кириченко — шефу лейбла Nexsound. Андрей прислал нам компиляцию артистов лейбла. Там были треки Zavoloka, The Moglass, Kotra, композиции самого Андрея и еще нескольких украинских музыкантов. Компиляция называлась The Sound of Ukraine. Андрей собирался ее издать, а мы — включить в приложение к одному из наших номеров. Но этого не произошло. Я не помню, почему, но, возможно, из-за финансовых проблем. Так часто бывает. Очень жалко, что ничего не выгорело — это была хорошая компиляция. У меня до сих пор сохранился диск.

Затем я связался с Zavoloka снова в 2008 году. Мы интервьюировали ее для той самой статьи. И в сентябре позапрошлого года включили ее трек в первую часть нашей даунлоад-серии Below the Radar.

Лично познакомились в прошлом году, на фестивале Dig. Он проходил на Мадейре. Честно говоря, Мадейра была странным местом встречи английского музыкального журналиста и украинского музыканта — тропический остров в Атлантическом океане, в пятистах километрах от побережья западной Африки. Впрочем, возможно, это говорит о том, как изменилась среда экспериментальной музыки за последние тридцать лет.
для znaki.fm

хамерман знищує віруси

2010-04-19T11:00:00.000-07:00

ХЗВ о восковых валиках, опере о Каине и Авеле, текстах про любовь, вербальных поллюциях, берлинских секс-шопах, и о том, что нужно делать, если хочешь иметь полное право по выходным надевать на голову осьминогов.

«Я не очень все это себе представляю. Вот что, Алику поступит на почту от них письмо: «Альберт, немедленно прекрати!» Или мне напишут: «Владимир, если вы не перестанете петь песни с матюками, мы выселим вас из квартиры!»

— Давайте поговорим про ваш эпохальный альбом «Куй!». Вы его уже столько лет выпускаете, все время об этом напоминаете и все так привыкли, что альбом все не выходит и не выходит, что само это ожидание превратилось в некий растянутый во времени перформанс. Может и вовсе не стоит альбом выпускать?

Вова Пахолюк. — Да, в 2007 году мы заявили, что выпустим альбом «Куй!». Обещали через два месяца, но как-то все затянулось.

Идея не выпускать эту пластинку давно витает в ноосфере. Она должна быть перманентно ожидаема людьми как сейчас, так и через 20 лет. Выход альбома «Куй!» поставит на этом замечательном ожидании большой крест. Но смотри, какая ситуация. На самом деле, мы существуем в жестких рамках. У нас свой шоубизнес, который мы сами себе придумали. И не смотря на то, что похожи на распиздяев, все равно мыслим проекционно. И кроме альбома «Куй!», который скоро должен выйти (нервный смех), у нас запланирована еще куча дисков — штук десять точно есть. Так что, пока мы не выпустим «Куй!», не сможем заниматься остальными проектами.

И потом мы же давно ничего не выдавали. А родители спрашивают: «Вот вы, Вова и Альберт, музыканты, а давно не записывали альбомов. Может, стоит сконцентрироваться на какой-нибудь другой деятельности?» Кроме этого нам же многие люди дали на этот альбом деньги. А мы эти деньги уже того…

Альберт Цукренко. — Да нет, на самом деле, уже где-то около года, как про деньги никто не вспоминает. Наши поклонники лояльны, они не обидятся, даже если в итоге так ничего и не произойдет.

— Выложите все песни в интернет — все равно сейчас все качают, а не покупают диски.

Вова Пахолюк. — Тут такой момент. Когда я вижу на экране вот эту вот маленькую пиндюрочку…

— Обложку?

Вова Пахолюк. — Да, обложку. Понимаешь, у меня есть конверт «Сержанта Пеппера» (Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band) со всеми раскладками, или там еще какая-нибудь пластинка III группы Led Zeppelin… Это действительно вещи. А вот эта вся интернет-убогость просто убивает. Для альбома «Куй!» мы напрягли отличную дизайн-студию «ЗАЗО». Сделали фотосессию. Придумали наляпочки на диски. Все это должно реализоваться. Я не хочу, чтобы это просто пропало в интернете. Даже если ты все сканы выложишь, они на экране не будут так круто выглядеть. Да и так сейчас никто не делает. Только дрочилы на трекерах.

Альберт Цукренко. — Мы думали выпустить альбом на восковых валиках. Даже узнали, где можно купить аппарат, который на них записывает музыку. В Киеве продается за несколько тысяч баксов. Была идея на презентацию альбома записать на валик один экземпляр альбома «Куй!» и проиграть его на концерте. Но тут я потерял работу, так что…

— Надо снова кинуть клич поклонникам, как в случае с альбомом.

Вова Пахолюк. — Нам уже многие люди просто не верят. И денег снова не дадут. Думаю, сейчас многие решат, что мы опять деньги клянчим.

— Не решат. Про вас чуть ли не каждая заметка начинается со слова «аутсайдеры».

Вова Пахолюк. — Есть такая тенденция — нас как позиционировали десять лет назад в духе «Альберт — губная гармошка из расчески», так до сих пор и пишут.

Альберт Цукренко. — А потом, когда какому-нибудь запорожскому корреспонденту надо писать про концерт, он просто гуглит, берет статьи 2000-го года и на их основе лепит свой текст.

Вова Пахолюк. — Такое ощущение, что время застыло — мы как были аутсайдерами, так типа ими и остались. Мне кажется, уж что-что, а слово «аутсайдеры» к нам вообще не подходит. Мы же сделали огромный прорыв. И в музыке, и в текстах. Вот как ХЗВ начинали? Это же была какая-то вербальная поллюция. Абсолютно бессмысленная.

— Авангард?

Вова Пахолюк. — Нет, авангардом мы только планируем заняться. Один знакомый предложил написать оперу о Каине и Авеле. Я, естественно, буду отвечать за либретто. Альберт — за музыку. Если удастся это сделать в оперном театре, хоть один акт поставить, это уже будет круто. Вот такие вещи интересно делать. Поэтому о каких аутсайдерах можно говорить? Я даже песни теперь без матюков пишу. Меня долго за них клевали и я таки научился. Так что короче все — теперь мы делаем нормальный продукт.

— Это может обернуться провалом. Ты научился писать без матюков. Альберт возьмет и научится играть на гитаре как Ингви Мальмстин. И вы превратитесь в обычный рок-коллектив.

Вова Пахолюк. — Ты сам-то веришь в это? Я считаю, что если ты всю жизнь занимался, например, проституцией, тебе будет очень сложно потом жениться. Так что такого не получится в любом случае. Даже если я пойду на факультет поэто-писательства, а Альберт начнет играть на включенных клавишах.

— Ладно. Расскажите лучше про оперу подробней.

Вова Пахолюк. — Это будет настоящая опера. Речь в ней идет о потере Рая. Я сейчас работаю над характерами персонажей. Их надо как-то противопоставить друг другу… Очень глубокая история. Ее станет принимать серьезная комиссия.

— По морали?

Вова Пахолюк. — Та нет, конечно. Какая комиссия по морали? Зачем мы ей нужны?

— Ну как же? Вы — активно гастролирующая, влияющая на умы группа. У вас уже скоро будет больше концертов, чем у Ани Лорак.

— Вова Пахолюк. — Я не очень все это себе представляю. Вот что, Алику поступит на почту от них письмо: «Альберт, немедленно прекрати!» Или мне напишут: «Владимир, если вы не перестанете петь песни с матюками, мы выселим вас из квартиры!» Знаешь, может быть это у них какое-то тайное общество, представителям которого нужен легальный повод, чтоб порнуху смотреть. И вот они придумали себе организацию. Жена спрашивает: «Ты куда идешь?» А муж отвечает: «Как куда? В комиссию!»

Ну и вообще, ты когда-нибудь, пока этой комиссии не было, видел, чтобы порнуху показывали в кинотеатрах?

— Видел. В середине 90-х ее крутили в видеосалонах круглые сутки.

Вова Пахолюк. — Когда я был в последний раз в Берлине, то пошел в зоопарк. Возле зоопарка витрина черная. На ней нарисованы плетки, маски всякие, трусы кожаные. И я думаю, дай, зайду. Захожу. А там стоят телевизоры на всю стену, из стены писюны резиновые торчат, и в каждом телевизоре идет жесткое порево. Подходит какой-то морячок с усами. Я спрашиваю: «Как туда зайти?» Он говорит: «А у тебя есть клубная карточка?» Отвечаю, что нет. Он мне: «Ну, тогда пока, чувак!» И это вот в центре города. Возле зоопарка. А если бы я там с ребенком шел?

Я к тому, что нормальные люди, у которых есть мозг и какая-то адекватная сексуальность, они и так не будут все это смотреть. Психи, как резали овечек в подворотнях, чтоб заняться анальным некрозоофильным сексом, будут продолжать их резать. И ты же знаешь, что комиссия ничего не изменит. Точно так же, как комиссия по закапыванию ямок на дорогах не может справиться с дорожным покрытием. Потому что оно просто гавняное.

— Вам не обидно — у вас жизненные серьезные тексты песен, а в основном вас воспринимают как шуточную группу?

Альберт Цукренко. — Есть люди, которые воспринимают нас очень серьезно. Вот человек, пригласивший нас выступить во Львове, например. Он ржал-ржал-ржал, а потом говорит: «Я типа вас прохавал — у вас такие довольно грустные песни на самом деле». Так что я думаю, многие люди, которые смеются, тексты воспринимают серьезно. То есть, слушают их.

— Вы еще похожи на людей из антикорпоративных романов. По будням работаете в глянцевых журналах, в выходные превращаетесь в маргинальный карнавал.

Вова Пахолюк. — Понимаешь, для того, чтобы я мог себе позволить по выходным надевать осьминогов на голову, и мне никто бы по этому поводу ничего не говорил, у меня должна быть хорошая работа, на которой я зарабатываю деньги. И тогда у меня есть полное право заниматься делом, которое доставляет мне удовольствие.

— Почему вы отказались от предложения участвовать в шоу «Україна має талант»? Это могло бы стать феерической провокацией.

Вова Пахолюк. — Мне противна ситуация, когда меня оценивает какой-то человек, который видит меня первый раз в жизни. У нас же были такие опыты. Нас взяли в это… как его?… долбанное шоу…

Альберт Цукренко. — «Червона Рута».

Вова Пахолюк. — Да. Я вот думаю, пришли бы мы на «Україна має талант», выложились бы там. И что эти люди из жюри нам сказали бы? Все равно они выберут какую-нибудь девочку, которая будет рисовать песком всякие «лав сторис». И что мне потом — фрустрировать, что я не талантливый человек? Та на хер оно мне надо.

И потом мы бы не смогли сделать там одну штуку — центральную вещь выступления — которую придумали. Мы хотели, чтобы люди загорались в такт музыке, когда мы станем петь про изотоп.

Альберт Цукренко. — Понимаешь, нам комфортно с тем количеством людей, которым мы нравимся. У нас есть песня «Україна — це ми». Ее знает гораздо больше людей, чем ходят на наши концерты. И где-то там читаешь: «ХЗВ? А, это которые «Україна — це ми»». Это значит, что о тебе в курсе куча лишних человек, которые тебя совершенно не правильно представляют.

— Вас никогда не били из-за названия концертов?

Альберт Цукренко. — Нет, нам везет с публикой. Вот, например, когда мы ехали во Львов, то нам все говорили, что название концерта — «Говорите ли вы по-русски?» — провокационное и стоит ожидать неприятностей. И ничего — всем понравилось, все были адекватны и приветливы. Люди просто понимают, что мы шутим. Безобидно.

А! Был случай. Мы когда-то выступали в Днепропетровске с презентацией альбома «Страшний Суд и мягка пися». Обложка диска и афиши были оформлены в стиле журнала «Сторожевая башня». И эти афиши организаторы развесили по всему городу. На концерт пришли свидетели Иеговы, накинулись на каких-то наших юных поклонников, отобрали у кого-то диск и разломали его.

Вова Пахолюк. — Свидетели Иеговы просто не могут быть агрессивно настроенными. Наверное, они попросили диск посмотреть, а он случайно упал и разбился.

Алик Цукренко. — Ах да, скорее всего так и было.

— Расскажите, в чем вы будете выступать в этот раз?

Вова Пахолюк. — Нет, не расскажем, конечно. Мы никогда никому не рассказываем до концерта.

Алик Цукренко. — Я даже своей Вале не рассказываю.

Вова Пахолюк. — Скажу, что будет несколько новых песен. Одна из них о любви, но как если бы ее написал, например, Делёз. А если непременно нужны жареные секретные факты, то вот: на этом концерте Альберт будет рыгать томатным соком.
для znaki.fm

resident advisor

2010-04-16T11:00:00.000-07:00

Редактор сайта Resident Advisor, Тодд Бёрнс, о самой глупой и бессмысленной вещи, которая только может случиться с редакцией, смешанном контенте, изменениях в электронной музыке «нулевых», и о жанре интервью, как о самом действенном способе рассказать правду о музыке.

«Основа журналистики, к счастью, остается неизменной — по-прежнему нужно уметь рассказывать истории. Только теперь эти истории можно рассказывать по-разному и с минимальными бюджетными затратами»

— Resident Advisor был одним из первых интернет-медиа о музыке. Как по-вашему, почему вам в числе немногих профильных онлайн-изданий, которые начинались, как любительская инициатива, удалось выстоять и развиться в глобальный ресурс?

— Да, Resident Advisor был запущен еще в 2001 году. На самом деле я работаю на сайте не с самого первого дня его существования, так что об идеях и мыслях, которыми руководствовались создатели ресурса, ничего не скажу. Но очевидно следующее: Resident Advisor все это время стремился к тому, чтобы стать самым передовым и авторитетным медиа для любителей электронной музыки. Причем, всего мира. Именно для этих людей мы рецензируем пластинки музыкантов из десятков стран, делаем обстоятельные интервью и статьи, ведем базу профайлов артистов, размещаем листинги мировых музыкальных событий, ну и так далее. Причем, стараемся везде успеть при помощи минимальных ресурсов — в нашей компании работает всего несколько человек.

— Раздутый штат не эффективен?

— Не в этом дело. Просто у нас так повелось. С самого начала Resident Advisor был маленькой компанией. Такой он остается и до сих пор. Мне кажется, в том, что в редакции работает минимальное количество людей, есть и плюсы и минусы. Мы просто подстраиваемся под обстоятельства и выжимаем максимум из наших возможностей. Если хотите, тут можно пофилософствовать на тему того, что одна из основополагающих вещей в мире — это возможность органично сосуществовать множеству разнообразных мнений и подходов. Мало людей или много людей — по большому счету не так уж и важно. Куда страшнее превратиться в отгородившийся от всего мира коллектив первоклассных снобов. Это одна из самых глупых и бессмысленных вещей, которые только могут случиться с редакцией.

— Вы одни из тех, кто использует смешанный контент. У вас есть редакторские статьи и рецензии, но также много пользовательских материалов. Смесь социальной сети и обычного журнала — это то, во что скоро превратится вся пресса?

— Скорее всего. Не то, чтобы за смешанным контентом однозначно было будущее, но и редакторские материалы, и посты пользователей, как по мне, отлично дополняют друг друга. В результате появляется особая целостность, ресурс живет, а к этому мы как раз и стремимся. Понимаете, если бы мы не сделали армию наших читателей соавторами, Resident Advisor не стал бы тем, чем стал. Считайте наш сайт своеобразной емкостью для обоих типов контента, которые вполне нормально и органично соседствуют. Но я все-таки надеюсь, что посетители сайта любят читать не только посты своих друзей, но и редакторские материалы. Они у нас неизменно качественные!

— Еще у вас много аудио и видео материалов. Понятно, что глупо не пользоваться элементарными возможностями интернета, но вам не кажется, что тексты читают все меньше и меньше?

— Вы несколько смещаете вектор, а он на самом деле просто направлен сейчас в сторону разнообразного контента. Некоторые материалы лучше воспринимаются в видеоформате. Некоторые — в аудио. Другим лучше всего подходит обычный текст. Может быть я покажусь самонадеянным, но мне думается, теперь как никогда людей интересует в первую очередь качество материала, а не формат подачи. Почему бы не проявлять гибкость? Наверное поэтому Resident Advisor вообще не обращает внимание на формат.

— Такая универсальность должна в итоге переформатировать всю традиционную журналистику.

— Сложный вопрос. Но, впрочем, — да, сейчас самая интересная журналистика приходит из разных форматов и делается при помощи массы технических средств. Но основа журналистики, к счастью, остается неизменной — по-прежнему нужно уметь рассказывать истории. Только теперь эти истории можно рассказывать по-разному и с минимальными бюджетными затратами (речь о видеосъемках и аудиозаписях). Да и это не главное. Все, что необходимо — позволить истории управлять тобой. Тогда она сама подскажет, каким способом ее лучше всего рассказать.

И, кстати, возвращаясь к прошлому вопросу — не думаю, что меломаны стали меньше читать о музыке. Хотя бы потому, что неискоренима страсть к узнаванию как можно большего о тех вещах, которые тебя зацепили. Ты можешь скачать альбом из блога приятеля, но если он тебя действительно заинтересует, тебе в конце концов захочется узнать об авторе этой музыки, ее идеях, философии и так далее. Надеюсь, Resident Advisor — одно из тех мест, куда люди приходят за подобной информацией.

— Что вы думаете о печатных изданиях?

— Думаю что, к сожалению, все печатные журналы скоро закроются. Нет, ну какие-то конечно останутся, но их будет крайне мало. Хотя по большому счету дело даже не в разделении на оффлайн-онлайн. Любые издания, хоть печатные, хоть интернет, будут существовать до тех пор, пока предлагают что-то уникальное. Иначе в этом бизнесе сложно существовать.

— Одна из вещей, которыми выделяется Resident Advisor — это большие интервью. У вас почти нет статей, зато пару раз в неделю вы обстоятельно беседуете с музыкантами. Почему упор именно на интервью?

— Одна из главных причин, почему мы уделяем столько внимания именно интервью, в том, что истории, рассказанные самими музыкантами, куда интересней обычных статей. Лучше автора никто не объяснит о его произведении. Дико интересно читать размышления людей, стоящих за музыкой. И истории, которые стоят за созданием композиций. Информация из первых уст оказывается самой ценной.

— Вторая из вещей — ваши подкасты. Кто и по какому принципу занимается отбором кандидатов на подкасты, и не составите ли вы для «Знаков» первый редакционный RA-подкаст?

— Подкастами у нас занимается специальный человек. По каким принципам он выбирает кандидатуры, к сожалению не скажу — я просто не в курсе. Насчет первого редакторского подкаста — простите, но не составим. Уверен, в этом нет такого уж большого смысла.

— Ясно. Объясните еще вот что: вы — одно из главных изданий об электронной музыке. Освещали ее всю прошлую декаду. Что вы думаете об электронике «нулевых»?

— За последние десять лет в электронной музыке произошла масса изменений. Многие отмечают, что танцевальная музыка развивается чуть быстрее остальных жанров, потому что она прямым ходом идет на танцполы. Пожалуй, я с этим согласен. Тут все предельно прозрачно: если трек не работает, он тут же бракуется и забивается теми вещами, которые действительно заводят публику. Происходит естественный отбор. Если в композиции хоть что есть, этот удачный ход моментально берется на вооружение. Это говорит о том, что главный прорыв электроники «нулевых» в том, что в ней возникло перекрестное опыление жанров. Долгое время микро-сцены существовали обособленно. Теперь же все они черпают вдохновение друг у друга. Для общего музыкального прогресса это — отличные новости.

— Предскажите, что станет с электроникой в этом десятилетии?

— Откровенно говоря, не знаю. Поживем — увидим. Если бы я мог предсказывать будущее, я бы, конечно, работал не журналистом, а магом!
для znaki.fm

la boca design

2010-04-13T11:00:00.000-07:00

Лондонская студия La Boca Design делает одни из лучших современных психоделических обложек. Шеф студии, Скот Бендол, рассказал истории создания обложек для проектов Kelpe, Padded Cell, Shout Out Out Out Out, The Emperor Machine и The Oscillation.

«После того, как конверт пластинки был готов, мы поручили дизайнеру пошить костюм персонажа с обложки. Так же, в группу был приглашен танцор. Он надевал костюм и появлялся на сцене во время концертов Padded Cell. Было забавно наблюдать, как твоя обложка вдруг оживает и начинает плясать перед толпой»

Kelpe — Sea Inside Body

Музыка этого альбома — сложная и какая-то, что ли, обстоятельная. В некоторых композициях используется масса коротких фрагментов чужих произведений. Мы взяли и сделали этот факт центральной идеей картинки. Решили перенести глубину и значительность музыки на обложку диска. Исходной точкой стало название альбома. В результате получился огромный мир, состоящий из частей тела, расположенных под кожей природного ландшафта.

Sea Inside Body — это не обычный пластиночный конверт из тех, на которые как правило едва бросают взгляд. Он требует повышенного внимания и наблюдательности, чтобы изучить всю глубину изображения и обнаружить все замаскированные элементы рисунка. К тому же на картинке скрыта масса забавных секретных деталей. Например, фотоснимок моей жены или глаза моего кота.

Padded Cell — Word of Mouth

Загадочная фигура на обложке — друг или враг? Музыка проекта Padded Cell часто отсылает к фильмам ужасов. Думаю, участники группы вдохновляются этим киножанром. Мы хотели создать изображение, которое бы вызывало чувство некоторой тревоги. Не сильной, а так — человек открывает глаза после плохого сна, на душе у него делается неспокойно.

После того, как конверт пластинки был готов, мы поручили дизайнеру пошить костюм персонажа с обложки. Так же, в группу был приглашен танцор. Он надевал костюм и появлялся на сцене во время концертов Padded Cell. Было забавно наблюдать, как твоя обложка вдруг оживает и начинает плясать перед толпой.

Shout Out Out Out Out — Reintegration Time

Гигантская рука (чья она — неизвестно) приоткрывает купол над городом, спрятанным от всех цивилизаций. Будет ли этот город немедленно разрушен и сможет ли он выжить без защитного купола? Психоделическое изображение обложки для группы, которая ни себя, ни свое творчество не воспринимает всерьез. Дизайн этой обложки появился благодаря нашей бескрайней любви к эстетике прог-рока70-х, неестественной и от этого прекрасной графике журнала Oz, и монтипайтоновскому юмору.

The Emperor Machine — Space Beyond the Egg

Мы с группой очень близкие друзья. Вероятно, это обстоятельство позволило нам пойти на эксперимент. Мы обсуждали с музыкантами концепт обложки, который был, мягко говоря, странным. Идея вертелась вокруг символа — серебряного яйца. Его изображение уже появлялось на нескольких обложках The Emperor Machine (к слову, эти обложки тоже делала студия La Boca).

Мы решили, что было бы забавно, показать историю рождения этого самого серебряного яйца. Яйцо долгое время перемещалось в космосе и как-то раз достигло неизвестной планеты. Обитатели планеты решили, что яйцо — это их Бог, который вдруг спустился к ним. Паства обступила Бога, стала благоговеть перед яйцом и ему поклоняться.

Затем мы предложили режиссеру Касьяно Прадо (Cassiano Prado) снять клип на этот сюжет. Был выбран трек «Kananana». Кажется, получилось неплохо.

The Oscillation — Out of Phase

Альбом психоделической танцевальной музыки, для которого мы очень хотели сделать каноническую в этом жанре обложку. В конце концов остановились на изображении эмбриона. Даже если этот зародыш кажется немного опасным для человечества, мы уверены, он обладает своеобразной естественной красотой.

Мы хотели, чтобы эмбрион выглядел странновато — как пришелец, существо с другой планеты. Из далеких, но красивых мест. Что-то среднее между сногсшибательностью и неизвестностью. В центре мира — маленькое существо, в изумлении озирающееся по сторонам.
для znaki.fm

Pitchfork

2010-03-18T11:00:00.000-07:00

Ответственный редактор сайта Pitchfork, Марк Ричардсон, о правильной интернет-журналистике, глобальных изменениях в музыке, открытых письмах протеста против провокационных рецензий, и о том, хотят ли люди продолжать читать тексты о группах.

«Фолковые американские традиции необязательно переносить в Европу. Точно такая же история случилась, например, на заре джаза и блюза. В Европе появились последователи американских бэндов. Появились потому, что считали джаз и блюз чем-то неординарным. Здесь же, в Америке, эта музыка никому не казалась необычной»

— Расскажите, как у вас все устроено. Вы ориентируетесь на американских читателей?

— Наша редакция, издатель и большинство авторов живут в США, и мы, конечно, ориентируемся на американскую аудиторию. Впрочем, это скорее касается точек пересечения американской музыки с остальной поп-культурой, чем каких-то специфических социальных аспектов (например, юмора), по которым принято судить о типичном американском менталитете. Хотя часть наших авторов находится в Британии и Австралии, некоторые из американских журналистов живут заграницей, так что можно сказать, мы выдерживаем некий интернациональный баланс.

— Про ваших основных читателей говорят, что они снобы.

— В идеале, мне кажется, наши тексты интересны в первую очередь продвинутым меломанам. Тем, которые хорошо разбираются в предмете, и понимают, чем та или иная музыка хороша. Мы ведь все-таки музыкальное издание, а не журнал широкого профиля, который пишет обо всем и в том числе и о музыке. Поэтому, думаю, мы ведем беседу с более-менее подкованными людьми.

— Кстати, по поводу интернационального баланса — горизонт все равно иногда заваливается. Например, вы много пишете про современный фолк, группы вроде Fleet Foxes, Animal Collective, Grizzly Bear занимают первые строчки ваших хит-парадов и есть мнение, что все это так обстоит из-за давних и крепких американских фолк-традиций. И жители других континентов должны воспринимать музыку ваших фаворитов именно сквозь призму этих самых традиций. Так становится ясней и понятней почему она у вас на первых местах.

— Это очень интересный вопрос, потому что мы понимаем, что есть разница в том, как американцы и европейцы воспринимают эти группы. Здесь в США такие коллективы возможно абсолютно вписываются в контекст фолковых, практически семейных традиций. В Европе же они кажутся несколько, скажем, экзотичными. Это обстоятельство накладывает эффект на то, как понимают их творчество европейцы.

Но дело в том, что все эти фолковые американские традиции необязательно переносить в Европу. Точно такая же история случилась, например, на заре джаза и блюза. В Европе появились последователи американских бэндов. Появились потому, что считали джаз и блюз чем-то неординарным. Здесь же, в Америке, эта музыка никому не казалась необычной.

Короче говоря, смысл всего этого в том, что в природе музыки существует определенная гибкость, возможность помещать разные вещи в различные контексты, места, территории. Это делает диалог между странами куда более интересным.

— Вам не кажется, что люди все меньше читают про музыку, только слушают. Ее сейчас много, внимание рассеивается, ведется легион блогов, в которых каждый старается написать про свой любимый миллион групп, и больше никто никому не авторитет. Вы это на себе ощущаете?

— Ну, судя по нашей статистике посещений, людям все еще нравится читать про музыку. Но мы, конечно, понимаем, что не каждый человек, заходящий на сайт, полностью просматривает все свежие тексты. Поэтому мы стараемся как-то так организовать пространство сайта, чтобы посетители получали по максимуму хотя бы выжимки из основной информации.

Обычно в неделю мы делаем три больших темы — смесь интервью, авторских колонок, отчетов и так далее. Мне сложно сказать, как много времени люди тратят на чтение всего этого. Одна из наших приоритетных задач в том, чтобы постоянно обеспечивать быстрый и удобный доступ к нашим лучшим статьям. То есть, чтобы они были всегда на виду и не терялись в дебрях разделов. В значительной степени это касается дизайна. За последний год, думаю, нам удалось добиться в этом прогресса.

— Как по-вашему, интернет-журналистика сильно отличается от обычной журнальной?

— Главное отличие — это скорость. Событий много, происходят они минута за минутой, и надо уметь быстро их осмысливать и моментально о них сообщать. Интернет-журнализм фокусируется на потоках ежедневной информации. Мы — не исключение. Но в то же время мы стараемся абстрагироваться от этой гонки и как-то глубоко и основательно мыслить в статьях и рецензиях. Считайте Pitchfork миксом моментальных новостей и вдумчивой аналитики.

— А что насчет музыкальной журналистики в общем? Какой она сейчас должна быть?

— Полагаю, передний край современной музыкальной журналистики, проходит там же, где находится авангард остальной журналистики, которая имеет дело с информацией и общественными медиа-технологиями. Наш личный взгляд на музыку — что в ней вообще происходит, что там хорошего или плохого — это основа Pitchfork, это то, о чем наш сайт. Интересное, живое изложение мыслей про все это требует какой-то особенной внутренней организации. Словом, в том, что касается современной музыкальной журналистики, мы приветствуем активно, глобально и небанально мыслящих меломанов, которые к тому же обладают хорошим слогом. Собственно, это та комбинация, которая никогда не выйдет из моды.

— Есть масса историй о том, как никому не известные группы становились знаменитыми благодаря тому, что вы писали рецензии на их пластинки. Не боитесь зазнаться? Или превратиться в журнал вроде NME или Rolling Stone — степенное, вальяжное издание?

— Мы думаем об этом все время. Люди воспринимают наши рецензии очень серьезно и для нас это большая ответственность. Не смотря ни на что, думаю, что нам все еще нужно зарабатывать доверие читателей каждым нашим текстом. Вообще говоря, Pitchfork — это компания простых, скромных людей. Мы не предрасположены к показухе, и, вероятно, это именно то, что позволяет нам полностью концентрироваться на действительно интересных и важных вещах.

— Музыканты часто с вами ругаются? Иногда на Pitchfork появляются достаточно провокационные материалы вроде рецензии-картинки на альбом Partie Traumatic группы Black Kids.

— Ну, это давняя традиция войны между критиками и артистами. Возникла она, вероятно, когда была напечатана еще самая первая рецензия. Так что для нас это в порядке вещей. Был один случай, пару лет назад. Группа Airborne Toxic Event написала сайту открытое письмо в ответ на одну из наших рецензий. Но, впрочем, такие тексты для нас, все же, не обычная практика. Мы стараемся не брать на рецензии откровенно плохие альбомы. Так что негативная критика у нас проскакивает не очень часто.

— Pitchfork — 15 лет. Какие главные глобальные изменения, связанные с музыкой, вы можете отметить?

— Главные изменения, из тех, что мы наблюдали, произошли в области технологий. Благодаря ним нынешние молодые люди услышали гораздо больше музыки, чем молодые люди всех прошлых поколений. По многим причинам это отличное изменение. Хотя бы потому, что оно позволяет легко использовать необычные комбинации всех мыслимых и немыслимых звуков и стилей. Но иногда эта ситуация оборачивается неприятностями. Потому что теперь все на виду — ты слушаешь песню и точно понимаешь, откуда что взято. Нет магии.

— А что по-вашему станет фундаментом для музыки этого десятилетия? Многие считают, что дабстеп — главное достижение «нулевых».

— Ответить на этот вопрос невозможно. Потому что основные достижения музыки в том, что их — этих достижений — очень много. Сейчас много вообще всего. Я не думаю, что в «нулевых» были какие-то существенные тектонические изменения, какие, например, случились в электронной музыке 90-х, которая была тесно привязана к быстро появляющимся технологиям.

— Расскажите про ваш фестиваль. Вы его решили организовать потому, что для музыкального издания, чтобы держаться на плаву, одной журналистики сейчас не достаточно?

— The Pitchfork Music Festival — это что-то типа расширения нашего сайта, точнее — вымышленного раздела под названием «Для удовольствия». Это был способ устроить мероприятие, которое бы выдало наши пристрастия к некоторому количеству особенно интересных нам групп. Возможность организовать фестиваль, на котором мы все хотели бы побывать. Мы думали о нем, как о чем-то обособленном от того, чем занимаемся каждый день на сайте. В конце концов, это был шанс сделать что-то приятное для нашей аудитории. И еще — создать что-то такое, что еще сильнее связало бы нас с Чикаго, откуда, собственно, родом сайт Pitchfork.

— Комик Дэвид Кросс как-то составил для вас хит-парад под названием «Альбомы, которые я слушал, пока читал вычурные рецензии сайта Pitchfork». Можете составить хит-парад «Альбомов, которые вы слушали, пока отвечали на эти вычурные вопросы»?

— Ха, отличный вопрос! Ну что ж, пока я отвечал на ваши вопросы, то переключался между: Caribou — Swim, Vex’d — Cloud Seed и Йонси — Go.
для znaki.fm

bloodhound gang

2010-03-02T11:00:00.000-08:00

Басист Bloodhound Gang, Эвил Хассельхофф, о менструальном цикле t.A.T.u., сморщенных пенисах политиков, фильмах Майкла Мура, еде сырых крыс и о «золотом дожде» под музыку Depeche Mode.

«Еще пару лет назад если бы вы кому-то сказали, что фаворитами президентской кампании 2008 года станут негр и девка, все бы подумали, что вы сошли с ума. Однако действия Джорджа Буша сделали настолько плохую рекламу всем этим старым белым чувакам, рвущимся к президентскому креслу, что сейчас народ проголосует за кого угодно, только бы не иметь у власти очередной вялый, сморщенный, седой пенис»

— Скажите, в «двухтысячных» все еще круто называться радикальным панком?

— Конечно. Тем более, это очень легко. Все, что тебе необходимо — это просто сказать: «Я — панк». Не будет большой беды, если при этом ты окажешься канадской девушкой-миллионеркой, носящей бант и обтягивающие футболки.

— То есть панк — это по большому счету позерство?

— Я не считаю, что стоит переживать по этому поводу. Каждый может считаться панком, если думает, что он достаточно выжил из ума. Даже все эти дерьмовые синтезаторные группы. Возможно мы тоже — позеры. Если кто-нибудь из Ramones, Sex Pistols или Murder Junkies встретят нашу группу, они наверняка вышибут из нас все дерьмо. Ну, или хотя бы поделятся запасом своих шприцев.

— Ваш вокалист Джимми Поп одно время писал статьи для журнала POPsmear. Сейчас журнал закрыт. Джимми продолжает заниматься журналистикой?

— Не уверен. Последним из того, что написал Джимми, было послание, размазанное на стене ванной какой-то субстанцией, которую он отыскал в своем нижнем белье. Прочесть было трудно, но кажется, это был рецепт чечевичного супа.

— Джимми Поп вообще колоритный персонаж. Почему он до сих пор не снимается в кино? Он мог бы составить конкуренцию, например, Джеку Блэку.

— Джимми получал много предложений от голливудских режиссеров, но я не помню, чтобы они касались съемок в фильмах. Но я бы лучше пробуравил себе небо дрелью, засунул бутылку «Пепси» в задницу и вставил свой член в ломтерезку для деликатесов, чем снялся в классических фильмах Джека Блэка — «Школа рок-н-ролла», «Зависть» или «Любовь зла».

— А что насчет стэнд-ап камеди шоу? Вы бы отлично в них вписались.

— Не думаю, что в ближайшее время мы будем заниматься этим. Мы нашли несколько роликов на «ютьюбе», в которых нас пытались пародировать, и, если честно, в комиксах для женщин я видел вещи повеселее.

— Вы участвовали в записи саундтрека к фильму «Фаренгейт 9/11»…

— Да! Когда мы узнали, что снимается фильм, разоблачающий Джорджа Буша, этого скользкого, коварного, хитирого-в-своем-умственно-отсталом-существовании-придурка, мы тут же сказали Майклу Муру, что он может на нас рассчитывать. Мы презентовали ему песню бесплатно. Хотя нет — кажется, он таки расплатился с нами шестью «БигМаками».

— Вы вообще политически активные?

— Конечно. Каждый из участников Bloodhound Gang политически активен. Только потому, что сходить и швырнуть бумажку в урну — это не требует каких-то там монументальных усилий.

— Как вам нынешняя политическая ситуация в США?

— Еще пару лет назад если бы вы кому-то сказали, что фаворитами президентской кампании 2008 года станут негр и девка, все бы подумали, что вы сошли с ума. Однако действия Джорджа Буша сделали настолько плохую рекламу всем этим старым белым чувакам, рвущимся к президентскому креслу, что сейчас народ проголосует за кого угодно, только бы не иметь у власти очередной вялый, сморщенный, седой пенис.

— Когда вы только начинали, то все ваши выходки (поедание крыс, коллективная рвота на сцене) выглядели более естественными, если, конечно, это можно назвать естественным. Вам до сих пор комфортно в образе подростков?

— Знаешь, даже когда мы были тинейджерами, а всем известно, что тех, кто употребляет алкоголь в детском возрасте, время от времени рвет… Так вот, даже в юном возрасте мы не призывали ровесников готовить и поедать крыс. Я знаю только одного человека, который готовил крыс перед едой, а не ел их сырыми. Им оказался какой-то бродяга. К счастью, бродяжничество — это то, из чего всем нам никогда не вырасти.

— Расскажите о самой безумной вещи, которая с вами случалась?

— Ты имеешь в виду истории, подобные тем, что происходят с группой девушек, стоит им зависнуть с друг дружкой надолго? Типа герл-скаут-команд или того, во что превращается автобус группы t.A.T.u., когда посреди тура у них у всех одновременно начинаются менструальные циклы? Ладно, вот история: когда мы ездили с гастролями по Южной Америке, то гемморои всех участников группы начали сильно кровоточить, причем в одно время. Думаю, это можно назвать безумием.

— Вы и диджей Q-Ball внимательно отслеживаете проявления ненависти по отношению к группе, публикуемые на вашем сайте. Вам все это действительно интересно?

— Мои дедушка с бабушкой очень весело прожили промежуток с девяноста до ста лет. Я наблюдал, как они теряют волосы, зубы, контроль над простейшими функциями организма. Между приходами от морфия они мне говорили, как это хреново — быть старым. А так, как ни курение, ни алкоголь, ни наркотики меня не берут, и я не умер молодым, думаю, что на эти проявления ненависти осталась последняя надежда. Хочется верить, что скоро, кто-то из озлобленных фанатов перестреляет нас в духе всех этих историй с массовыми убийствами в американских кафетериях.

— Во время исполнения кавера на песню Depeche Mode на фестивале Rock-at-Ring вы устроили «золотой дождь». Вы так ненавидите эту группу?

— Ненависть — это слишком сильное слово. Куда политкорректней будет сказать, что мы «питаем к ним отвращение», «терпеть не можем», «надеемся, они погибнут так же, как Клифф Бертон — в жуткой автомобильной катастрофе».

— Какая, по-вашему, самая бессмысленная группа в мире?

— Хотя мне и нравится объяснять, что такие группы, как Creed и Nickelback виновны в крушении социума, в последние несколько лет дерьмовые коллективы типа этих были обставлены кучей еще более дерьмовых групп, которые производит музыкальная промышленность во всех этих шоу типа Making the Band или «Евровидение».

— Кто влиял на Bloodhound Gang?

— На каждого из участников Bloodhound Gang оказывали влияние разные группы — от Bay City Rollers до Doodtown Piperes. Но знаешь что — сейчас я думаю, что, возможно, все эти аноректальные кровотечения, о которых ты спрашивал в вопросе о самой безумной вещи, случавшейся с Bloodhound Gang, имеют больше отношения к семислойным буритто и к поискам границ возможностей человеческого тела, чем к мужской менструации.

— После альбома Hefty Fine многие решили, что о вас можно забыть — вы стали слишком попсовыми.

— Да на самом деле эти многие гнали на нашу группу еще после выхода альбома Hooray for Bobbies. И One Fierce Beer Coaster. И Use Your Fingers. И Dingleberry Haze. И The Official Motion Picture Soundtrack to Hitler’s Handicapped Helpers. Так что не парьтесь, товарищи!

— А кто этот огромный парень на обложке альбома Hefty Fine?

— В Америке появилась куча магазинов, торгующих открытками на все случаи жизни. Их характерная деталь — на всех открытках изображены большие черные женщины в таких позах, которые ты предполагаешь увидеть на страницах журнала «Плейбой».

Представь себе голую Аретту Франклин — вот так выглядят все эти дамочки на открытках. Наш концепт заключался в следующем: мы решили скопировать идею. Однако наш лейбл отказался. Они сказали, что не хотят увековечивать диабетический, а-ля Queen Latifah или Missy Elliot тип женщин для нашего развлечения. Единственное в чем они оказались правы — если мы не хотим проблем с черными лидерами, то для нашей затеи должны использовать жирного белого гея, чей архетип, очевидно, никем не лоббируется.

— Вы чем-нибудь еще интересуетесь, кроме музыки и политики?

— В настоящий момент я получаю удовольствие от просмотра гонок на мотоциклах. И смотря на аварии, я с нетерпением ожидаю того момента, когда стану достаточно старым. Потому что у меня появится отличный шанс обновить свои дряхлые органы за счет тех, которые остаются в целости у этих парней после того, как они на полной скорости влетают один в другого.

— Какую публику вы предпочитаете видеть на ваших концертах?

— Нам бы хотелось видеть полный зал стриптизеров, проституток и горничных из отеля Hooter. К сожалению мне тут стало известно, что Киеву светит их франшиза не ранее 2012 года. Так что в Киеве мы согласны на алкашей и любителей экстракта полония.

— Вы что-нибудь знаете про Киев?

— Насколько я осведомлен, у вас неплохо готовят курицу.
для Time Out Kiev

808 state

2010-02-12T09:10:00.000-08:00

на волне всеобщей ностальгии по хаусу начала 90-х, кажется, 808 state -- самая интересная олдскул-группа из всей той компании. в том смысле, что это, по сути, рок-группа, которая играла электронику. примерно ещё шаг в сторону клубов от поздних happy mondays. ну и они -- последние герои мэдчестера. посли них пришли оазис и ко. странно, конечно, что такая сцена в конце концов мутировала в брит-поп. ещё, впрочем, странней "новый мэдчестер" -- delphic, two door cinema club. какие-то они картонные, что ли.

«С другой стороны был легион так называемых путешественников. Блаженных. Юродивых. На их рейвах царил дух хиппи. Прикинь: огромные поля, забитые тысячами призраков хиппи. Они одевались как их родители в 60-х, закидывались кислотой, были «та-а-а-ки-и-и-ми психоделическими» и каждые выходные улетали «та-а-а-к далеко, чу-у-у-у-вак». Словом, полный пиздец»

— Вы смотрели фильм «Круглосуточные тусовщики»?

— Чувак, да я же в нем снимался! Правда, в эпизодической роли. Это хороший фильм. Кое-что в нем правда, кое-что — выдумано. Есть масса уж совсем комедийных моментов. Для меня это было как флешбек: раз — и ты снова в 88-м году, в клубе «Хасиенда», вокруг все бурлит, все опять молодые. Два моих друга получили в фильме главные роли — Шона Райдера и Беза. Кино стало хорошим началом их актерских карьер.

В фильме правильно передан дух Манчестера. Вообще-то это большой город, но его творческая часть — размером с деревню. Все музыканты знают друг друга. Короче, типа небольшой социальной сети. Тони Уилсон был чем-то вроде креативного центра. Он стоял за такой глыбой, как Factory Records, и, думаю, Манчестер должен им гордиться.

— В конце 80-х — начале 90-х музыка 808 State была концентратом всего того, что гремело на британских вечеринках. От хип-хопа а-ля EMF — через рок для клубов вроде Happy Mondays — к привезенному из Америки техно и хаусу. Вы хотели везде успеть?

— Не совсем. Просто мы были одной из первых в Британии электронных групп. Мы начинали с чистого листа — нам можно было все. Точнее, мы ни у кого не спрашивали: «Эй, ребята, а какие тут правила?». Сейчас большинство групп, которые приходят на рынок, говорят, что их бы не было без 808 State. И мы гордимся этим. То есть, мы делали честную музыку, от которой нас перло. Да и вообще, почему некоторые музыканты бьются за чистоту жанров? Как только мы повторимся, запишем два одинаковых трека, — считай, с 808 State покончено. Понимание этого и держит группу на плаву.

— Вы, особенно на фоне того, что британская электроника в общем была куда радикальней и артистичней американской, даже для Англии выглядели несколько авангардно.

— Первое время нам была интересна вся эта чикаго-детройтская минималистичная волна. Но в конце концов однообразность и предсказуемость надоели. Мы просто фонтанировали идеями. Брали их пачками и сгружали в компьютер. Идеи приходили отовсюду, и все становилось идеей — такое тогда было время. Вспоминаю, сколько у нас в студии случалось ссор и скандалов. Кто-то говорил: «Давайте сделаем вот так — это круто!». Остальные морщились и отвечали: «Дружище, да нас от тебя тошнит». Тогда казалось, мы можем все и нас никому не остановить. Любые авантюры, любые проекты, любые дуэты. Какие-то вещи все-таки проходили в финал. Поэтому все наши альбомы звучат по-разному.

— Вы даже Бьорк заразили своей энергией.

—Да, было такое. Но она тогда, впрочем, еще не стала суперзвездой. Как-то нас позвали выступить в передаче Top of the Pops. В телестудии кто-то сказал, что с нами хочет познакомиться какая-то исландская девушка. Оказалось, это была Бьорк. Мы подружились. Закончилось все тем, что через неделю поехали к нам на базу и записали с ней пару треков. Бьорк забавная. И не смотря на свою эксцентричность — человек со здоровым чувством юмора.

— Есть мнение, что британское рейв-движение было расколото на два лагеря: с одной стороны, условно говоря, жертвы технического прогресса, которые делали танцы, с другой — зануды-философы от психоделики.

— Все было еще хуже. Я сейчас объясню. В то время у всех, по большому счету, был ограниченный выбор. Все зависело от того, какую музыку любили продавцы пластинок твоего города. В итоге, скажем, в Ливерпуле все были повернуты на вокальном хаусе. Бирмингем отвечал за хэппи-хардкор. Манчестер считался городом техно. Это, если говорить о музыке для танцев.

С другой стороны был легион так называемых путешественников. Блаженных. Юродивых. На их рейвах царил дух хиппи. Прикинь: огромные поля, забитые тысячами призраков хиппи. Они одевались как их родители в 60-х, закидывались кислотой, были «та-а-а-ки-и-и-ми психоделическими» и каждые выходные улетали «та-а-а-к далеко, чу-у-у-у-вак». Словом, полный пиздец. Представь, как нам жилось между обоими лагерями. Мы опасались этих локальных движений. Они засосали и перемололи не один десяток талантливых музыкантов. Это как будто бы тебе одевают шоры.

— У вас было несколько больших туров по Америке. Там все так же происходило?

— В крупных городах типа Нью-Йорка, Далласа или Сан-Франциско — в общем, да. Там было хорошо развито клубное движение. На каждое наше шоу собиралось по десять тысяч человек. Мы были счастливы. Но как только заехали в провинцию, все изменилось. На выступления 808 State в огромных залах приходило от силы пару сотен калек. Да и они не понимали, что происходит на сцене. В одном магазине я увидел нашу пластинку в ряду, помеченном как «альтернативный рок». Впрочем, через пару лет мы вернулись в Америку снова, и там все стало гораздо лучше.

— А в Британии сейчас лучше, чем было 20 лет назад?

— Все по-старому, абсолютно. Ерунда, когда говорят, что клубная культура очень изменилась. Лично я этих изменений не чувствую. Прогрессия не монументальна. Разница вот в чем: в конце 80-х были большие нелегальные рейвы, сейчас — фестивали электронной музыки. Ну и рейвы дали жизнь целой индустрии развлечений. Теперь клубный бизнес — приличная отрасль экономики. А начиналось все в подвалах. Уйма народу стала обеспеченной благодаря электронной музыке.

— Почему в середине 90-х вы решили бросить музыку для танцев и записали альбом странной, трудной электроники Don Solaris?

— Да просто нас все достало. Надоели танцполы, рейвы, вечеринки. Тем более, танцевальная музыка изменилась. Стала еще более однообразной и прямолинейной. Мы решили игнорировать все, что там происходило. Впрочем, это было сложно — я и Даррен Партингтон диджеили каждый уикенд. Затем, в понедельник, мы возвращались в студию и пытались перевести тумблер «клубная музыка» в положение «выключить». Но я думаю, получалось у нас хреново. Поэтому Don Solaris — такой странный альбом.

— Вообще, кроме этого альбома у вас достаточно универсальная музыка. Тем более, сейчас на хаус начала 90-х повышенный спрос — на вечеринках модники танцуют под треки вроде «Pacific State».

— Это приятно, но надо понимать, что 808 State — не законсервированный продукт. Мы все-таки эволюционируем. Технологии менялись с конца 80-х, с ними вместе менялись и 808 State. Мы — гики по части оборудования. Нам нравятся игрушки. Дико круто открывать новые возможности, звучания и примерять их на нашу группу. Да и тренды я не принимаю. Плевать на моду — я слушаю много разной музыки: от классики до рока. И знаешь, что? Я думаю, жизнь, как это было и в 80-х, по-прежнему скучна, если зацикливаться на музыкальных жанрах.

— Вас часто донимают молодые таланты?

— Да, постоянно, и не могу сказать, что это раздражает. Например, недавно ко мне подошел 18-тилетний парень с «Роландом» и спросил: «Вы не могли бы подписать мой синтезатор?». Я не хвастаюсь, но знаешь, что есть — то есть. Да черт! Я думаю, ты еще даже не родился, когда я уже сделал свой первый хит!
для znaki.fm

корпо(фаг)

2010-02-03T10:47:00.000-08:00

три дня сюрреализма, вопросов "что вами движет по жизни?", разговоров о "компании, как о семье" и сверхзадачах, утренних линеек, галочек о приходе и уходе из офиса, приоритетных задач, слова "функционалка", брифов, подъёмов в семь утра, напряжённой доброжелательности, общения по справочникам из серии "талантливый руководитель" и подчёркнутой неформальности, спускаемой распоряжением сверху. мне кажется, формализм хорош в математике, а корпоративный дух - это от бессилия. он - слабый заменитель здоровой обстановки среди живых, интересных людей, увлечённых общим делом. уверен, фотография лучшего работника недели, пришпиленная кнопками к стене, - тянет не на мотивацию работать лучше, а на мотивацию устроить революцию.

словом, сбежать от того, что действительно интересно - не вышло. ну и хорошо, видимо.

acid symphony orchestra

2009-11-19T09:35:00.000-08:00

это, конечно, шиза - устроить симфонический оркестр при помощи десятка синтезаторов tb303. делать партитуры из бряцаний кислотных басовых партий, подозреваю, - это примерно, как в двадцать рук собирать забор из конструктора лего: каждый ставит по кубику.

вообще, кажется, традиционная классика и минималистичная электроника/поп-музыка не совместимы. альбомы депеш мод и нью ордер, давно переигранные скрипичным оркестрами, звучат нелепо. скрипачам там нечего играть.
бородатые дядьки во фраках и с коробками на коленях, выдающие звяканья за симфонии, - из той же оперы. хотя йори хулконен, кажется, всем этим дико увлечён. ищет новые формы и смыслы. но, в общем, мог бы, конечно, искать их и в одиночку. эйсид-хаус от этого точно хуже бы не стал.

«Сначала у меня была позиция: «Так, будем выступать в сверкающих серебром, космических костюмах». Но меня все убеждали, что тогда мы станем выглядеть легкомысленно и комично. Костюмы будут перетягивать внимание. А самое главное: никто не поймет, что Acid Symphony Orchestra — это, на самом деле, серьезная затея»

— Йори, как вам в роли дирижера?

— Потрясающий опыт. Это как всю жизнь заниматься математикой, а затем вдруг стать публичным оратором. Единственный минус — мне до сих пор неловко стоять спиной к публике.

— Обычно дирижеры управляют оркестром при помощи палочки, а перед вами там гора студийных железок.

— Ну, не такая уж и гора. Мой основной инструмент — микшерный пульт, и я также управляю драм-машинкой. Так что выполняю еще и роль метронома. Но микшерный пульт — главней. Нужно успевать вовремя включать и отключать каналы. Пульт — дирижерская палочка электронных оркестров.

— Вы репетируете перед выступлениями или это все — экспромт?

— Репетиций нет. Их было бы сложно организовать. Все участники оркестра живут в разных городах. У каждого из музыкантов — напряженный гастрольный график. Но с другой стороны, то, что мы делаем — это не фристайл. Каждому участнику Acid Symphony Orchestra выдаются строгие и четкие указания. Импровизации допустимы, но очень аккуратно, и в известных пределах.

— У вас в составе весь свет скандинавской электроники. Ими сложно управлять?

— Ну, я тоже не последний человек в скандинавской электронике. А потом, все мы — давние друзья. И каждый понимает: Acid Symphony Orchestra — это оркестр, и лидер в нем может быть только один. Иначе все сведется к беспорядку и путанице. От нее — один шаг до какофонии на выступлениях. В общем, я работаю с профессионалами. Мораль и выдержка в коллективе — на высшем уровне. Но должен сказать, что я не узурпатор. В программе оркестра для каждого из участников задуманы соло. Солирующий может импровизировать. Но только не увлекаться!

— Вы, кстати, по какому принципу отбирали музыкантов? Из тех, кто поизвестней или из тех, кто поуправляемей?

— Нет, скорее — по принципу дружбы. Как я уже сказал, всех участников оркестра знаю очень давно. А! Ну, был еще один принцип. Точнее, два. Во-первых, человек должен был гореть идеей. Во-вторых — у него должен быть свой басовый синтезатор Roland TB-303.

— Вы сами пишете музыку для оркестра?

— Да. По крайней мере, сам создаю каркасы треков. Сижу в студии за синтезатором и набрасываю общую панораму треков. Это не так-то и просто. Постоянно приходится решать одну и ту же задачу: как сделать так, чтобы десять басовых синтезаторов звучали органично. Затем я рассылаю партитуры всем музыкантам. Примерно за пару дней до шоу. За оставшееся время мы успеваем утрясти все неясности и разрешить все вопросы.

— Зачем вам вообще понадобился симфонический оркестр?

— Идею я вынашивал долго. Мне хотелось сделать что-нибудь в значительной степени абстрактное и экспериментальное, что-то эпическое и новаторское, но в то же время, чтобы такую музыку можно было бы на сто процентов исполнять на концертах. То есть, идея чего-то глобального, но реализация ее должна осуществляться при помощи универсальных средств. Потребовалось много лет на то, чтобы эту идею окончательно додумать. Затем — столько же, чтобы найти свободное время и людей. Но в конечном счете это того стоило.

— Сейчас все электронщики играют с ноутбуков, а вы используете классические эйсид-инструменты. Это из-за ностальгии?

— Отчасти да. Так же мне хотелось сделать уникальный, штучный продукт, который не так просто скопировать. Не каждый ведь может достать десяток «триста третьих» синтезаторов и на их базе организовать группу. Потом на концертах мы играем классический эйсид-хаус. В начале и в конце выступления немного экспериментальной музыки, но основа — хаус. Как по мне, это естественно — играть такую музыку именно на таком оборудовании. А главное — мы делаем что-то действительно реальное. Что-то осязаемое. Считай нас оппозицией всему миру музыкально-компьютерного софта.

— У вас в том мире есть конкуренты. Например, шеф лейбла Cadenza Records, Лучиано, организовал ноутбук-оркестр AEther.

— Да, я не спорю, есть, видимо, масса образований, похожих на Acid Symphony Orchestra. Но идентичность только в форме. Идейно мы — единственные. Как минимум, больше никто не играет на десяти однотипных, специфических синтезаторах. На оборудовании, которому уже четверть века. Это — общепризнанный стандарт качества. В отличие от современных компьютеров.

— Эйсид-хаус, кстати, тоже — общепринятый стандарт, но вот его признают классикой только те, кто в теме. Для широких масс это не музыка, а технологии. Или — материал для танцев.

— Во все времена были толпы людей с узким мышлением. То же говорят и о, например, классиках-экспериментаторах вроде Штокгаузена и Кейджа. А я всегда буду доказывать, что это именно музыка, а не упражнения в концепциях и технологических приемах. Потому что я всегда на стороне тех, кто не боится новых идей. Ну и потом признание — это дело времени. Почему у нас до сих пор нет культуры техно-опер? Или там театров на основе электронной музыки? Просто традиционные формы искусства гораздо старше. Они проверены и опробованы веками. Нужно время, чтобы сформировался базис и люди избавились от предубеждений. Тогда электронная музыка и станет классикой.

— Почему вы решили выступать во фраках? Это, как раз — атрибут старой классики.

— Знаешь, мы долго спорили на этот счет. Сначала у меня была позиция: «Так, будем выступать в сверкающих серебром, космических костюмах». Но меня все убеждали, что тогда мы станем выглядеть легкомысленно и комично. Костюмы будут перетягивать внимание. А самое главное: никто не поймет, что Acid Symphony Orchestra — это, на самом деле, серьезная затея.

— Вы собираетесь записать альбом?

— Нет. Думаю, ограничимся синглом. И то издадим его, скорее, в промо-целях.

— Электронную музыку, в основном, делают одиночки. Вас теперь, наверное, определят в какой-то особенный вид, что-то вроде «новых классиков на основе синтезатора Roland».

— Несмотря на фраки и на то, что в нашем названии есть словосочетание «симфонический оркестр», мы — не классическое объединение. Acid Symphony Orchestra — экспериментальный проект, в котором все вертится вокруг приемов электронной музыки. Электронщики-одиночки — это понятно, но нужно ведь расширять границы. Нужно исследовать и разрабатывать новые музыкальные формы, устанавливать новые правила, куда-то стремиться. Электронная музыка, в этом смысле — самый гибкий материал. Ну кто еще кроме нас будет экспериментировать? Классические музыканты этого точно не сделают. Рок-группы — тем более.
для znaki.fm

mungolian jet set

2009-11-18T10:00:00.000-08:00

Mungolian Jet Set о стране Мунголии, ведьме Тиесто, блюзовых корнях транса, динозаврах, классическом подходе к созданию диско, и о том, на какую часть тела Сатаны похожи поп-чарты.

«Все знают, транс был украден Тиесто. Теперь его нужно вернуть. Желательно, поскорее. Короче говоря, сжечь всех этих ведьм на костре и делов-то!»

— Вы из Норвегии. Почему назвали проект Mungolian Jet Set. И вообще где это — Мунголия?

— Пол Нюхус: Мунголия — параллельное государство. Страна Мунгов — измененных.

— Кнут Севик: Это дальний мир. Место, в котором практически нет барьеров и препятствий. В общем, это не на нашей планете.

— Ваша пластинка We Gave It All Away… And Now We Are Taking Back — что-то вроде архива всей гипнотической музыки: от психоделического рока и монотонного диско до техно и balearic beat. Чем вас она так привлекает?

— Кнут: Для меня музыка всегда обладала гипнотичностью. Если это не так, значит она не для Мунгов.

— Пол: Не знаю, такая музыка, насколько я помню, всегда звучала вокруг меня. Мы не то, чтобы проявили к ней повышенный интерес. Просто это естественная для нас среда. Я бы сказал, она уходит корнями, например, к блюзу, который в своей примитивной форме — гипнотичен. Гипнотизм, также, проходит через рок-н-ролл, джаз, африканскую музыку, южноамериканскую, прогрессив-рок, диско… Сюда можно записать даже метал.

— И транс.

— Пол: Совершенно верно. Все перечисленные направления — это транс в первоначальном значении этого слова. В нем все базируется на гипнотических ритмах тела и души. Ирония в том, что большинство так называемой транс-музыки с трансом имеет мало общего. Она, как минимум, не гипнотична. Все знают, транс был украден Тиесто. Теперь его нужно вернуть. Желательно, поскорее. Короче говоря, сжечь всех этих ведьм на костре и делов-то!

— Мы про вас читали, что корни вашей музыки растут не из электроники, а из классической музыки. Это так?

— Пол: Ну, это больше вопрос к Кнуту. Я не очень разбираюсь в классике. Как по мне, основа нашего творчества — психоделика и диско. Конечно, внутри поп-культуры эти жанры впитали в себя приемы и наработки классической музыки.

— Кнут: Я вдохновлялся классическими композиторами всю жизнь, начиная с детства, когда играл произведения Баха, Бетховена и Моцарта. В том, что касается Mungolian Jet Set, согласен с Полом — корни находятся все же больше в плоскостях джаза, фанка, диско и психоделики. Но у нас с классиками идентичен подход к сочинительству. В том смысле, что мы не приходим в студию, не садимся за инструменты и — понеслась. Мы долго и основательно обсуждаем каждую композицию. Решаем, как должна развиваться тема, расставляем акценты, пробуем различные формы. Мы даже продумываем время каждого отрезка трека. Это примерно, как сидеть и расписывать партитуры.

К нашему творчеству нельзя притянуть за уши традиционную классику. Мы также далеки от глыб Кельна и «города наук» Дармштадта, то есть — от Макса Рихтера и Штокхаузена. О нас даже не скажешь, что мы следуем традициям европейской электроники 50-60-х. Нам хочется думать, что мы ближе всего к идеям и творчеству французского инженера-акустика Пьера Шеффера — изобретателя musique concrete. Нам близки его методы работы. В нас больше американского, африканского и китайского.

— Есть теория, что для того, чтобы появилась принципиально новая поп-музыка, нам нужна принципиально новая классика.

— Кнут: Ну, я не настолько в этом разбираюсь, как, например, Теодор Адорно (немецкий философ, социолог, музыковед), но абсолютно уверен, что большинство поп-музыки — дерьмо собачье. Да, мы используем много тех же структур и приемов, что и поп-композиторы, но у нас с ними диаметрально противоположное мышление.

И я не думаю, что нам так уж необходима принципиально новая поп-музыка. Поп-музыка — это концентрат коммерческого. Надень золотые цепи, расставь вокруг себя шлюх, а вокруг музыкальных инструментов — придурков с плохими зубами, и вот тебе — поп-звезда.

— Пол: Да, большинство современной поп-музыки — это блядство в вавилонском масштабе. Если вы все еще не верите в Антихриста, просто послушайте ваши местные поп-чарты. Это как будто бы сосать играющий мелодии член Сатаны.

— Кнут: Если серьезно, то классика ничего не может изменить. Потому что сегодняшняя поп-музыка не станет классикой в будущем. Вообще, ко всему вышесказанному: наш следующий альбом будет поп-пластинкой.

— Пол: Да, подведем итог: мы действительно хотим написать несколько мелодий, которые продадутся за бешеные бабки, ха! Но, к сожалению мы слишком фриковатые для поп-чартов «нулевых»!

— Кроме этого, ваш проект еще и окутан странной мифологией. В поп-музыке это не приветствуется.

— Пол: Наш еще не так сильно окутан. Вот у меня из этой области есть любимая группа. Называется The Abonimable Schmoo. Вот они абсолютно мифологичны. Настолько, что про них до сих пор никто ничего не знает: кто такие, сколько их, где живут. Они — как книга-раскладушка. Принимают любые формы и представляют самые безумные, но очень человечные фольклорные песни. В их музыку как будто бы встроен сигнал, который мешает тебе запомнить любую из мелодий группы длиннее двух секунд. Скопировать The Abonimable Schmoo невозможно. В этом их притягательность. Ты слышишь их, хватаешься за диктофон, чтобы нажужжать мелодию и, бах — они исчезают. Долбанные мифологисты — высший класс.

— Вы записали двойной альбом. Там почти два часа музыки. Почему такая эпическая форма? Сейчас все выпускают синглы или короткие альбомы.

— Пол: На самом деле, мы тоже следуем этой модной тенденции. Большая часть материала пластинки была уже издана в различных форматах. Но иногда нужно собирать всех детей в доме на Рождество. Это, в общем, то, что мы и сделали.

— Не чувствуете себя динозаврами?

— Кнут: Я чувствую себя как Тираннозавр Рекс после того, как напьюсь норвежского аквавита. Вообще, какие же мы динозавры? Мы — интергалактические путешественники. Например, моя любимая музыкальная декада — 1860-е.

— Пол: А моя — 1970-е. Думаю, тоже ничего декада для динозавров.
для znaki.fm

слова

2009-11-05T14:00:00.000-08:00

думаю, это, всё же, какое-то нервное расстройство - тяга составлять из слов предложения. или латентная жажда музыки по правилам математики.
слоги - более монолитны, чем ноты. некоторые, как ни крути, - уродливо топорщатся. слова с такими похожи на криво надетый пиджак. взять хотя бы слово "чувств". с нотами так не бывает.
ещё, несовпадение полярностей в концах и началах. плюс-минус. "как каменный" - слова отталкиваются, посильнее магнитов. бррр...
слушать предложения сложнее всего. прилаживать друг к другу хорошо звучащие слова - из области высшей математики. хоть результат и очевидней, чем если, например, писать по формулам музыку. невозможные альбомы яниса ксенакиса - хороший в этом смысле аргумент.
лишние слова, к сожалению, не сливаются с фоном страниц. они - как складки на льняных брюках. сядешь раз - штаны теряют вид.
ну и да: синонимов не бывает, они - миф.

memory tapes

2009-11-02T01:20:00.000-08:00

дэйви хоук - что-то типа современного гедониста. совершенно антисоциальный тип. причём, не радикальный. просто апатичный.

как по мне - записал лучшую поп-пластинку этого года. вдохновлялся деревьями. про модные блоги ничего знать не знает. о том, что попал в форватер всего на свете - не особенно переживает. говорит, придётся теперь собирать группу и ездить с ней на гастроли. в общем, предельно здоровый человек.

«Ты сидишь месяцами, сочиняешь музыку, стараешься сделать так, чтобы никто не смог придраться и придумать к ней какой-нибудь хлесткий ярлык. И все равно появляется кто-то, кто говорит: «А, да это же звучит так, как у такой-то и такой-то группы. Да, друзья, спешу вас поздравить, — у нас появилась новая сцена. Имя ей: трам-пам-пам». Хочется ответить: «Да иди ты, умник, к черту». Действительно, это очень расстраивает»

— У вас уже было два проекта — Memory Cassette и Weird Tapes. Зачем вы решили их объединить в Memory Tapes?

— В какой-то момент я понял, что превращаюсь в мистификатора. Привожу в замешательство слушателей — два похожих проекта с разными названиями от одного и того же человека. И вообще, это головная боль — управляться с кучей псевдонимов. Короче, я решил навести порядок, и так появился Memory Tapes. Тем более что в музыкальном плане Memory Cassette и Weird Tapes все-таки немного отличались. А в дебютном альбоме Memory Tapes есть немного и от одного проекта, и от другого.

— Пластинка Seek Magic звучит так, как будто бы вы взяли и смешали в кучу половину всех жанров и стилей.

— Мне ненавистна самая идея жанровой музыки. Более того, мне кажется идиотизмом приверженность людей к штампам вроде: «Сегодня мне грустно, так что нужно включить диск с печальными балладами». Люди что-то себе воображают, играют какие-то роли, вместо того, чтобы просто слушать песни. Я же люблю непосредственно музыку. И для меня не важно, где, когда и почему она была написана. Поэтому то, что я мешаю жанры — вполне предсказуемо.

— В «нулевых» мешать жанры — это вообще хороший тон.

— Ну, семплированием я не занимаюсь, но, видимо, как и большинство музыкантов, так или иначе, заимствую приемы и ходы из прошлого. Но все это — из области абстракций. Поп-культура похожа на глыбу. Она наращивалась десятилетиями. Естественно, вся эта громада знаний, часто, невольно, но всплывает в подсознании. Надо понимать, что современный творческий процесс — не бездумное копирование аутентики. Просто он связан пуповиной с прошлым. И это нормально. Ведь если у тебя нет связи с прошлым, то кто ты вообще такой и откуда появился-то?

— Только часто за такой связью, за собранными из кусков этой глыбы песнями, не видно самого музыканта.

— Не согласен. Смотри, вот есть актер. В один день он играет в комедии, в другой — представляет трагедию, в третий ему достается драматическая роль, в четвертый — он изображает какого-нибудь фантастического мутанта. Это один и тот же актер, в котором собираются все возможные роли. Он каждый день играет разных людей. И этот актер — то, что объединяет все трагедии, комедии и фантастические триллеры. С музыкой — та же ситуация. Я не могу представить, что кто-то вдруг скажет себе: «Так, с сегодняшнего дня я сочиняю новый, ни на что не похожий рок». И дальше, до конца жизни будет играть боем на перевернутой вверх ногами электрогитаре. Если так, то тогда он — карьерист. В такой позиции, тем более, не видно никакой сути музыканта. Кроме того, что он любит выпендриваться.

— Не всегда. Если такой музыкант будет делать что-то стоящее, вокруг него сразу образуется сцена. Вот Memory Tapes, например, уже пишут через запятую с группами вроде Air France, Neon Indian и Washed Out.

— Да, я слушал их. Нас стараются сколотить в один «очередной тренд», но я стараюсь дистанцироваться от всех этих сцен. Знаешь, это дико трудно — ты сидишь месяцами, сочиняешь музыку, стараешься сделать так, чтобы никто не смог придраться и придумать к ней какой-нибудь хлесткий ярлык. И все равно появляется кто-то, кто говорит: «А, да это же звучит так, как у такой-то и такой-то группы. Да, друзья, спешу вас поздравить, — у нас появилась новая сцена. Имя ей: трам-пам-пам». Хочется ответить: «Да иди ты, умник, к черту». Действительно, это очень расстраивает.

— У вас очень интровертная музыка, хоть ее и крутят на вечеринках. Говорят, интроверты — лучшие мелодисты.

— Да, я абсолютный интроверт. Не думаю, что это делает меня крутым мелодистом, хотя замкнутость и нелюдимость помогает достичь максимального взаимопонимания с музыкой. Мечтатели имеют мало общего с реальным миром. А музыка — одна из самых нереальных вещей в мире.

— Кто ваши любимые мелодисты?

— Ну, стандартный набор — The Beatles, Beach Boys, артисты лейбла Motown. Мне по душе та эра. Тогда авторы песен были более раскрепощенными, изобретательными и мастеровитыми. А сейчас все пишут музыку «в стиле таком-то». Мне бы хотелось возродить тот период, когда искусство не зависело от всяких трендов, было концептуальным и по-настоящему независимым. Куда мне соваться в модники? У меня нет мобильного телефона, я не умею водить машину, не знаю, что нужно делать на вечеринках. Сижу под Джерси и сочиняю музыку.

— Вы, кроме того, что интроверт, еще и антисоциальный человек. Вам вообще мало что нравится?

— Да, я антисоциальный, но некоторые вещи за пределами квартиры все-таки люблю. Например, природу. Я живу в тихом пригороде и тут очень красиво. Много потрясающих деревьев. Я смотрю на них, успокаиваюсь — почти нирвана.

— Это позиция современного гедониста.

— Да просто многие же устают от всей этой общественной спешки. Я имею в виду социальные сети, блоги, бесконечные вечеринки, «идолы/альбомы/книжки недели». Жизнь такая быстрая — с ума сойти! У всех передозировка информацией. Поэтому многим хочется запереться, отключить телефон и никого не видеть. Вокруг там много бессмысленного контекcта — сплетни и маловразумительная болтовня. Мне это совершенно не интересно. Впрочем, мои запросы к обществу вполне обычны. Сформулировать их можно так: секс, наркотики и музыка.

— Вы концерты давать планируете?

— Вообще, не собирался, но тут вокруг моего проекта небольшой хайп, так что, думаю, придется. Я совсем не разбираюсь в компьютерах, а значит, нужно будет набирать группу музыкантов. Это, скажу тебе, такая морока.

— У вас же был опыт работы в коллективе. Вы играли в группе Hail Social. Завязали с ней, потому что антисоцальность взяла вверх?

— Группа Hail Social была похожа на офис. Ну, когда ты работаешь на кого-то. Memory Tapes же — мой сольный проект, и я в нем все решаю сам. Номинально, я был лидером Hail Social. В том смысле, что делал всю музыку. Но при этом у меня не было права голоса и ко мне никто не прислушивался. Меня как бы не существовало. Слишком, как по мне, мерзкая ситуация, так что я с ними попрощался и стал еще чуть более счастлив.
для znaki.fm

короли бульваров

2009-10-30T08:52:00.001-07:00

наблюдал потрясающую картину. ранний вечер. бульвар шевченко. только что закончился дождь. по аллее, зевая, идёт бомж. сапоги в трещинах и складках - как-будто бы из бетона. под нагромождением лохмотьев мелькают куски оранжевой клетчатой рубашки. борода переходит в вязанную шапку. вместо лица - гнилое яблоко. через плечо - дохлая сумка.
вид при этом лихой. движения несколько манерные. взгляд отупелый и близорукий. из-за распухших алкоголических щёк каждый вдох даётся с трудом.
в какой-то момент он рванул на газон. обнаружил клочок газеты. повертел его у носа. потом смял и выбросил в урну. в ней же пошерудил рукой, причём так - нехотя и как-то обречённо. ничем, естественно, не поживился.
затем он прошёл пару лавок. снова забрался на газон. сбросил у дерева сумку. начал мочиться. после - толком не застегнулся. оранжевые клетки стали теперь мелькать и из ширинки.
рядом с деревом бомж нашёл жестяную банку. растоптал её ногой. положил в сумку. потом, в каком-то изнеможении, рухнул на лавку. кажется, у него спустились даже щёки.
напротив сидела старуха. они стали переговариваться. бомж изъяснялся глухо и трудно. старуха резко трещала, как скрипучая дверь. последнее, что я увидел - она достала из кармана обрывок целлофанового пакета и высморкалась в него. затем спрятала пакет обратно в карман.
при всей нелепости ситуации эта пара смотрелась органично. просто потому, видимо, что вела себя естественно. им шли и бульвар, и урны, и даже налившаяся зелёным от дождя трава вокруг. два куска земли. один развалился по лавке, другой - сжался в комок. если внимательно не присматриваться, обычно, такие люди абсолютно прозрачны.

har mar superstar

2009-10-30T01:40:00.000-07:00

har mar superstar - персонаж из рассказов тамы яновиц. нескладный, лысеющий, тучный тип. что-то вроде тапера для клубов. один из тысяч. мне кажется, интересен главным образом тем, что такие как он - всегда вторая лига. снимается с беном стиллером, поёт с карен о, делает песни для дженнифер лопез, а всё равно из заведений на 200 человек ему не выбраться. ну, разве что на фестивали.

он ещё, как оказалось, пишет сценарии для сериалов. работоспособный аутсайдер. и брутальное r'n'b его - больше комические номера, чем музыка. смотришь на концертные фотки хар мара в трусах и представляешь, как ему душно в маленьких заведениях и как колотится у него сердце.

тама яновиц хорошо про таких формулировала - носятся, что-то устраивают, с кем-то спорят, куда-то пробиваются: армия манерного андеграунда. думаю, это самый отчаянный тип богемы.

«Да, для поп-артиста выглядеть серьезным — крах. На сцене нужно быть актером, еще лучше — конферансье, тапером. Поп-музыкант, который весь концерт просто стоит у микрофона, мне кажется занудой. Высоколобые критики и снобы меня за это ненавидят. Но что я могу им ответить? Да чуваки, я просто выхожу и устраиваю бедлам — это моя работа. Вот мое творческое кредо»

— Ваш новый альбом называется Dark Touches. Судя по названию, там снова брутальное R’n’B?

— Хм, мне нравится выражение «брутальное R’n’B». Пожалуй, я украду у вас это определение. Вы же не против?

— Абсолютно.

— Окей. Итак, альбом Dark Touches — это брутальное R’n’B, доведенное до совершенства. Еще на пластинке есть поп-музыка, электро и песни для танцев хипарей. Хотя они идут разве что в нагрузку.

— Ваш менеджер нам еще сказал, что вы решили объединить на альбоме культурологические пласты.

— В смысле?

— Свести вместе инди-музыку и репертуар хит-парадов вроде Top-40.

— А, это… Мне вообще нравится все смешивать. Делать из года в год одно и тоже — невообразимо скучно. Так что охарактеризовать мое творчество, а тем более шоу — сложно. Менеджер сказал, я объединяю культурологические пласты — окей, где-то это верно. А вообще, между инди и мейнстримом сейчас нет такой уж четкой границы. Ты или хороший артист, или плохой. Все остальное неважно. Я, например, делал песни для Дженнифер Лопез и Келли Осборн. А еще пять лет назад меня называли «героем электроклэша». И куда меня теперь отнести: к мейнстриму или к инди?

— В этом смысле с вами вообще путаница. В 2004 году New Musical Express сказал, что вы — Rock and Roll Man Of the Year.

— Мне повезло. Ну и опять таки – у этого журнала конвейер. Им нужно каждую неделю открывать новых звезд. Думаю, награда мне досталась потому, что в тот год я был в буквальном смысле везде. Чуть ли не ежедневные съемки, масса концертов. Я закатывал шоу, погорячее, чем все эти рокеры. Тогда просто было такое время: вечеринки в душных клубах со странными персонажами — лучший рок-н-ролл. Пусть даже он на самом деле — R’n’B.

— Как бы вы не стебались, но, вообще-то, по вашим альбомам слышно, что R’n’B вы любите.

— Да, когда меня никто не видит, я танцую под R’n’B-хиты. Знаешь, мне нравится R. Kelly. Я серьезно. Это один из моих любимых музыкантов. Он не делает ничего приземленного. Все, чем занимается Роберт — помогает вещам парить в воздухе. Мне, кажется, это отличительная черта гениев. Я очень люблю R’n’B 90-х: Bel Biv Devoe, Boys II Men, Кит Свит. Полтора десятка лет назад они были королями наших вечеринок. А, черт! Мне по душе и R’n’B «нулевых». Я, например, люблю Бритни. Серьезно. Мне не зазорно признаться. Еще раз: Я люблю Бритни Спирс!

— Это даже подтверждено документально. Вы ей написали песню.

— Да, «Tall Boy». Она в итоге от нее отказалась. Вообще, забавная ситуация. Смотри, если бы Бритни взяла эту песню, то «Tall Boy» стал бы мега-хитом. О том, что автор песни я, не знал бы никто. Только люди из бизнеса, так что композиция ассоциировалась бы исключительно со Спирс. Тогда бы инди-публика, слушая песню, говорила бы что-то вроде: «Фу, дрянь». Бритни песню завернула. Я решил петь ее сам. Даже текст не менял. А я не похож на человека, который может произносить такие слова под такую музыку. Я похож на аутсайдера. На типа, который целыми днями только и делает, что заливается пивом. И вот я пою эту песню. Инди-публика на концертах в восторге. Но по сути, это та самая песня, которую могла бы петь Бритни. Вывод тут в чем? Людям, в основном, плевать на музыку. Им нравится идентифицировать себя с конкретными персонажами. И заметь, я не пародийный артист. Просто где-то смешной.

— Это, скорее, хорошо. Многие поп-артисты боятся выглядеть смешными.

— Да, для поп-артиста выглядеть серьезным — крах. На сцене нужно быть актером, еще лучше — конферансье, тапером. Поп-музыкант, который весь концерт просто стоит у микрофона, мне кажется занудой. Высоколобые критики и снобы меня за это ненавидят. Но что я могу им ответить? Да чуваки, я просто выхожу и устраиваю бедлам — это моя работа. Вот мое творческое кредо.

— У вас на каждом альбоме дуэты с кучей модных артистов. Чем вы их очаровываете?

— Просто со мной все дружат. В какой-то момент кто-нибудь с кем-нибудь решает потусить. Все это заканчивается студией. Это гораздо интересней, чем пойти надираться в бар. Вы продолжаете веселиться в студии. В итоге это заканчивается новым микро-проектом. Ну и потом, смотри, с кем у меня дуэты — Бэт Дитто, Карен О. По большей части, это люди-маргиналы. Им время от времени хочется сделать что-нибудь попсовое.

— Ваш прошлый альбом вышел пять лет назад. Что вы все это время делали?

— Я был дико занят. Во-первых, записывал пластинку моего проекта Sean Na Na. Потом еще помогал Грифу Рису из Super Furry Animals и хип-хоперу Boom Bip с их затеей Neon Neon. Затем — снимал комедийные короткометражки. Можешь их посмотреть на «ютьюбе». Еще написал сценарий для одного «мыла». Его крутит канал HBO. Да, снялся в «Старски и Хатч» с Бэном Стилером.

— Актеров вроде Бэна Стилера и Адама Сендлера принято считать олицетворением современного американского юмора.

— Ага, как Джорджа Буша — олицетворением среднестатистического американца. Я не знаю, как описать типичный американский юмор. Страна большая — есть масса тонкостей и мелочей. Я много путешествую и должен сказать, что люди из разных стран примерно одинаково реагируют на одни и те же шутки. Стилер и Сендлер – они с некоторых пор считаются олицетворением непритязательных американских комедий. Но знаешь, эти люди зарабатывают гораздо больше, чем ты или я, а значит, их фильмы пользуются спросом. Я пару недель плотно работал с Бэном, и это была та еще вечеринка. Стилер — очень крутой.

— Вы еще с Дрю Бэрримор снимались. В 90-х она чуть не стала джанки-иконой, а теперь играет в семейных комедиях. Вам она когда больше нравилась?

— Эй, Дрю — очень близкий мне человек, так что вопрос некорректный. Мы познакомились лет восемь назад. До этого я был ее фанатом. Она потрясающа. Из тех людей, которые вдохновляют. Дрю очень много сделала для того, чтобы стать звездой. Смесь дикой трудоспособности и бесконечного таланта. Я люблю ее в любом из десятилетий.

— Вы еще были лицом водки Vladivar Vodka. Ее реклама обещала какой-то русский беспредел. Она действительно так действует?

— Абсолютно. Делаешь маленький глоток и сходишь с ума. Часто, бывает досадно. Ты куда-нибудь приходишь, хочешь провести тихий, спокойный вечер. Тут кто-то достает бутылку Vladivar и... БАМ! — ты в дрова. Становишься неконтролируемым, безумным. Знаешь, все эти фильмы. Ну, когда люди надираются, потом хватаются за бутылки, делают из них «розочки» и... кадр меняется — вокруг все в крови, дерьме и сперме. Я видел, как такое случалось. И после этого решил сняться в этой рекламе. Мой тебе совет: не пей эту водку в кругу семьи. Не успеешь оглянуться, как произойдет что-то страшное.

— Эта антиреклама действует наоборот, а вы, видно, любите выпить.

— Да, я люблю водку с клюквой. «Егермейстер» и пиво. У меня есть лучший друг. Его зовут Адам Грин — тоже музыкант. Мы с ним любим надираться.

— Да, он недавно приезжал и сказал, что никогда не выходит на сцену трезвым. Это мешает ему танцевать.

— Согласен. Перед концертом я обычно разминаюсь несколькими порциями алкоголя. Это раскрепощает, и я могу исполнить несколько танцевальных движений, которые на трезвую голову мне кажутся дегенератскими. Девушки обычно сходят от этого с ума. Ты понимаешь, что все правильно сделал. Потом эти девушки томно и восхищенно смотрят на сцену. После концерта буквально на тебя бросаются. Ты хватаешь их и тащишь в гримерку. Потому что иначе они обидятся. Вы продолжаете пить. Внезапно ты приходишь в себя и видишь вокруг много крови, дерьма и спермы. Смотришь на пустые бутылки и думаешь: «Опять?» Вот черт!
для znaki.fm

адам грин на фестивале "молоко"

2009-10-29T09:50:00.000-07:00

группа адама грина - сплошная деревенщина. взрослые усатые дядьки в клетчатых рубашках. кажется, все они должны играть кантри. но играют рок-н-ролл, и смотреть на это было так же неестественно, как если бы рок-н-ролл на своих синтезаторах играли крафтверк.

интересней всего было расслушивать сложную ритмику и роковые запилы на акустических гитарах. звук от этого - как будто бы через вату. ну и грин - пьяный и бесстрашный: раза четыре прыгал в толпу.

«Я как раз недавно перечитывал «Америку», но моя семья больше связана с произведением Кафки «Процесс». Он во многом основан на взаимоотношениях писателя и моего прапрадедушки. Когда до прапрадедушки дошли слухи, что кроме его дочери Кафка ухаживает еще за одной девушкой, он вызвал его в отель. В номере находилась вся моя семья. Они устроили Кафке что-то вроде судебного разбирательства. Думаю, это его и вдохновило на написание романа… А вы тут читаете Кафку?»

— Организаторы фестиваля, на котором вы играли, сказали, что сейчас очень сложно забукировать западного артиста — они все боятся ехать в Украину. Вы тоже боялись?

— Да? Я об этом не знал. У меня в этом смысле простое правило: если кто-то готов организовать мое шоу — окей, я еду. Между прочим, я сам в некотором роде украинец.

— В смысле?

— Моя семья отсюда. Прабабушка была родом из небольшого еврейского городка на западе Украины.

— Это та, на которой чуть не женился Кафка?

— Не, с Кафкой — это Фелиция Бауэр, другая прабабушка, по материнской линии. Я как раз недавно перечитывал «Америку», но моя семья больше связана с произведением Кафки «Процесс». Он во многом основан на взаимоотношениях писателя и моего прапрадедушки. Когда до прапрадедушки дошли слухи, что кроме его дочери Кафка ухаживает еще за одной девушкой, он вызвал его в отель. В номере находилась вся моя семья. Они устроили Кафке что-то вроде судебного разбирательства. Думаю, это его и вдохновило на написание романа… А вы тут читаете Кафку?

— Да, конечно.

— Серьезно?!

— Абсолютно. Ладно, мы послушали ваш последний альбом и решили, что он самый меланхоличный из всех ваших пластинок. У вас сейчас черная полоса?

— Да просто, ну, становится же все грустнее и грустнее. А вы слышали мой самый новый альбом?

— Sixes & Sevens?

— Нет, уже есть новее. Диск выйдет в январе. И вот он звучит так, как будто бы я очень-очень расстроен.

— Поначалу все ваши пластинки были «лоуфайными», а теперь вы разве что с оркестром не записываетесь.

— Да, верно. Но я тут работал с госпел-певцами, а они всегда звучат классически. Поэтому я решил сделать соответствующий дорогой саунд. Хотя на новом альбоме я сам играл на всех инструментах. Больше всего — на барабанах. Эта пластинка похожа на творчество Саймона и Гарфанкела, так что это все объясняет. Я записывался в Лос-Анджелесе с Ноа Джорджсоном, который продюсировал Девендру Банхарта — тоже моего друга. Он, кстати, сводил альбом Adanowsky, который тут сегодня выступает. Вы знаете Adanowsky?

— Да, он как раз сейчас поет.

— О, я собираюсь на него посмотреть.

— Почему вы так любите ретро-музыку?

— Мне нравится «старая новая» музыка. Например — Little Joy (американо-бразильский рок-проект музыкантов Los Hermanos и The Strokes). Вообще, я, видимо, ретроград. Недавно я начал использовать синтезатор Casio. На новом альбоме. Но, впрочем, не собираюсь на нем все время играть. Вы в курсе о существовании такого инструмента? Лично я не знаю, кто им еще пользуется. У вас играют на Casio?

— Наверняка. Он же дешевый.

— Не знаю, в Америке его не просто найти. Я пропустил его через дисторшн и получился сумасшедший звук. А еще — использовал старые модели микрофонов, так что голос звучит космически. Но работая со всеми этими штуками, прежде всего я думаю о мелодиях, ритмах, структурах. То есть, я не из тех, кто днями просиживает в студии, пытаясь синтезировать какие-то ультра-эксклюзивные звуки. Продюсирование должно заключаться в самом написании песни. Иначе это — скучный процесс.

— Давайте поговорим о текстах.

— Хаха, анализ, да? Я теперь изучаю психологию.

— Это как-то влияет на стихи?

— Для меня имеет смысл психология. Музыка часто патологична. Психиатрию не нужно изучать специально — можно вместо этого слушать музыку. Например, прошлой ночью мне снилось, что я живу в гигантской голове кота Гарфилда. Но знаете, у меня ведь не все тексты абстрактные. Возьмем альбом Sixes & Sevens. Там есть несколько песен-историй. «Getting Led» и… черт, как же ее… А! «When a Pretty Face»!

— А с текстами вроде песни «Chock on a Cock» у вас были проблемы?

— Я больше не могу ее играть!

— Почему?

— Ну, теперь-то Джордж Буш в отставке. И это не такой уж большой хит. Но я бы хотел ее спеть у вас. Тут классный фестивальный звук, такой: бух-бух-бух (стучит по полу ногой, разлетается эхо). Но я не уверен, что хочу именно так это делать. Откровенно говоря, я не совсем в форме, чувак. Раньше я прыгал, выделывал всякие штуки, а теперь у меня проблемы с сердцем.

— Вы, наверное, много пьете.

— О да, даже слишком. Иногда сидишь и думаешь: могу ли я пить меньше? Пока не могу. Поэтому я сейчас здесь.

— То есть?

— Мне тяжело выходить на сцену трезвым, так что гастролирую, пока пью. Когда я трезвый, то думаю, что буду танцевать, обязательно упаду и что-нибудь себе поврежу. А когда человек пьян, думаю, вам известно, что даже если он свалится — никогда ничего себе не сломает.
для znaki.fm

Guglielmo Bottin

2009-10-28T13:00:00.000-07:00

Гульельм Боттин о лейблах Italians Do It Better и Bear Funk, о том, кто придумал термин «итало-диско», о провинциальной публике своей страны, гадких запахах Венеции, католицизме и фильмах ужасов.

«Итальянская музыка всегда была наполненной эмоциями. Даже слишком. Итальянский поп — производная от итальянской классической оперы. Мелодии запоминаются моментально, цепляют с первой ноты. В текстах полно напыщенной любовной лирики. Возможно, этот аспект итальянской культуры заразил эмоциональностью роботов. Но не думаю. Это не могло произойти в международном масштабе. Потому что тогда это стало бы вселенской катастрофой!»

— В пресс-релизе про ваше творчество написано, что оно «…a touch of free and easy west-coast vibe…». В итало-диско тоже есть территориальное разделение, как у американских хип-хоперов?

— Это так написано в моем пресс-релизе? Понятия не имею, кто это сделал и зачем. Хотя, думаю, к вам попала версия американского пресс-релиза. И в нем идет речь о диско-музыке западного побережья США. Точно не об Италии — я живу в Венеции, а это восточное побережье страны. Но в любом случае, между продюсерами запада и востока Италии нет такого соперничества, как среди американских хип-хоперов.

— А между американским и европейским итало-диско?

— Мне, итальянцу, сложно судить о музыке своего детства и юности. Сейчас все так и сыпят ярлыками: «итало», «итало-диско», «итало-буги», «итало-хаус». Но, честно говоря, это просто музыка. Я сотрудничаю с американцами Italians Do It Better. Как по мне, у них почти панковский подход к работе. Ну и большинство их релизов — это не итало-диско, слишком медленная музыка. В Европе я работаю с лейблом Bear Funk. Там занимаются диско и хаусом, ориентированным на танцполы. Bear Funk появились раньше всей этой моды на «новое диско». Они — пионеры. У шефа лейбла — Стива Коти — дар предвидения. Он раньше всех знает, что выстрелит в следующем сезоне. О различиях и соперничестве говорить нечего. Хотя бы потому, что фактически «итало-диско из Италии» — это, скорее, миф.

— В смысле?

— На самом деле, термин «итало-диско» придумали менеджеры немецкого лейбла ZYX Music. В начале 80-х они купили каталоги пары независимых итальянских лейблов, и для продаж пришлось выдумать хлесткое название. По большинству тех старых треков даже не ясно, что они сделаны в Италии — почти все вокальные партии в них на английском. Итальянская танцевальная музыка 70-80-х копировала ходы и приемы музыкантов Америки и Британии. Почти все итальянские продюсеры, которые штамповали диско-хиты, до этого занимались прогрессив-роком, а не фанком и соулом.

— А как сейчас в Италии с итало-диско?

— Точно так же. К сожалению, большинство итальянцев понятия не имеют о том, что такое итало-диско. В Италии нет диско-комьюнити, почти не проводятся толковые вечеринки. Клубная сцена — провинциальна. Музыкальная политика заведений следует за лондонской и берлинской, только с запозданием на несколько сезонов. Публика не любознательна. Новая музыка ее не интересует. Люди приходят в клубы потусить и повыпендриваться друг перед другом. Что там крутит диджей — не очень важно. Чем больше я путешествую, тем сильнее убеждаюсь, что итальянская молодежь ленивая и самовлюбленная. Возможно, ситуация изменится, но пока надежды мало. Большинство толковых итальянских продюсеров почти не играют в стране. Лично я выступаю в Италии не чаще пары раз в год. Rodion, Фабрицио Маммарелла, Discodromo — уникальные личности, но дома они почти не известны.

— Есть мнение, что Kraftwerk разработали основные правила и каноны минималистичной электронной музыки и возвели роботов в культ, а продюсеры итало-диско наделили этих роботов чувствами и эмоциями.

— Интересная теория. Но боюсь, что в реальности итальянские продюсеры, в отличие от Kraftwerk, не имели никакой философии. Они старались копировать то, что было на тот момент модным. По крайней мере, с тех пор, как итало-бизнес стал прибыльным.

Вообще, итальянская музыка всегда была наполненной эмоциями. Даже слишком. Итальянский поп — производная от итальянской классической оперы. Мелодии запоминаются моментально, цепляют с первой ноты. В текстах полно напыщенной любовной лирики. Возможно, этот аспект итальянской культуры заразил эмоциональностью роботов. Но не думаю. Это не могло произойти в международном масштабе. Потому что тогда это стало бы вселенской катастрофой!

— Есть еще одна теория. О том, что итало-диско было заражено готикой: Италия — католическая страна. У вас в треках тоже готические партии проскакивают.

— Ну, конкретно о моей музыке так не скажешь. Вообще, это первый раз, когда кто-то расслышал в моих треках готику. Я, скорее, вдохновляюсь итальянскими фильмами ужасов. А вот в этих фильмах есть много вещей, на которые повлиял католицизм. Охота на ведьм, средневековые камеры пыток, все эти фрески с изображениями монстрообразных дьяволов. Жуткие сцены. Тогда приветствовалось, чтобы священники показывали людям, как действительно выглядит ад. Я думаю, все эти штуки здорово повлияли на итальянских режиссеров.

— Вам хоррор-фильмы нравятся старые?

— Да, 70-80-х годов. Современные ужастики, часто, скучны и предсказуемы. В них повторяются одни и те же истории. Раньше каждый новый фильм воспринимался режиссером как поле для экспериментов. Они исследовали возможности технологий, изобретали какие-то безумные эффекты. Те старые фильмы были визуально интересны. И в них звучала отличная музыка. Есть масса широко известных кино-тем, которые впервые прозвучали именно в тех триллерах. Музыка играла важную роль. При помощи нее манипулировали эмоциями, в кульминационных сценах нагнетался ужас.

— Вы тоже записали несколько саундтреков к фильмам. Сочиняли их по этим же правилам?

— Первым делом я просил прислать мне сценарий. Затем мы садились с режиссером и обсуждали, какая музыка должна звучать в той или иной сцене фильма. Правда, в итоге режиссеры просят тебя развести готовые треки — дать им отдельно все партии. Потом они уже сами сводят их, синхронно с монтажом видео. По правилам хоррор-саундтреков я, скорее, делал музыку для своего последнего альбома Horror Disco.

— Расскажете?

— Я записал трек «Horror Disco», используя один старый итальянский синтезатор. До этого я им пренебрегал, потому что считал эту железку не более чем игрушкой. Неожиданно мне понравился звук. Тут же возникла идея целого альбома: триллерообразная, вдохновленная фильмами категории «B» музыка, под которую хорошо танцевать. В результате я смешал два жанра: саундтреки к ужастикам и андеграундное диско. Хотя в итоге каждый трек пластинки обладает законченной, особенной формой, так что диск можно назвать сборником саундтреков. В общем, Horror Disco — то место, где встречается танцпол со зловещими арпеджио из триллеров. Музыка для ног и для ума.

— Целая философия вокруг музыки для танцев.

— Знаешь, мне в диско нравится вот что: несмотря на то, что, например, техно и хаус построены на тех же ритмических структурах, диско было и все еще есть более разноплановой музыкой в смысле ритмики, гармоний, мелодики и оркестровок. Диско не прет напролом. В нем масса слоев, которые хочется расслушивать. Еще бы вырезать из песен эти слащавые вокальные партии… Диско делается музыкантами, а не диджеями — вот в чем секрет. Некоторые из старых треков итало-диско сейчас звучат гораздо актуальней и смелее, чем вся современная электроника. И это правильно. Я считаю, диско по-прежнему должно делаться музыкантами. Диджеи могут резать их песни на семплы и вставлять их в свои сеты.

— Наш журналист недавно побывал в Венеции и сказал, что ваши девушки лучше всех пахнут. Они, видимо, знают секрет правильного использования духов.

— Да? Уверен, он как-то не так все понял. Или у него странный вкус! Правда в том, что Венеция пахнет кошмарно. Вода в каналах очень грязная. Запахи мерзкие, особенно, когда поднимаются волны. Тут уж никакими духами не спасешься.

— Жители Венеции ненавидят каналы?

— Ну, скорее, наоборот: часть злится и ненавидит все, что выглядит недостаточно по-венециански. Они жалеют, что Венеция до сих пор не независимая республика, отделенная от Италии. А еще лучше – от всего остального мира. Но, в общем, в Венеции очень много жителей, которые достаточно приветливы. Пропорция и тех и других стандартна: как и в любом городе мира.
для znaki.fm

tiesto

2009-06-01T11:00:00.000-07:00

Тиесто о сотрудничестве с Джорджио Армани, Santigold и танцевальном панке, о том, что в юности был фанатом группы Iron Maiden, и о том, почему хорошие маркетинговые отделы артистов — это ещё не залог бешенной популярности.

«Говорят, что известность и влиятельность Тиесто большей частью обязана его грамотному маркетинговому отделу. Но я так скажу: если бы популярная музыка, которой я занимаюсь, была действительно такой уж кошмарной, никто бы её не любил, и на вечеринках залы бы пустовали»

— Вы уже приезжали в Киев. Как вам город?

— Да, пару лет назад приезжал с шоу Elements of Life. К сожалению, у меня не было времени побродить по городу и устроить шопинг, чем я обычно занимаюсь в туре после выступлений. Но вы и так знаете, как я вам отвечу: Киев — прекрасный город с интересной историей. Люди, пришедшие на концерт, показались мне позитивными и энергичными, а сама вечеринка — одним из лучших выступлений в турне. Кажется, именно так принято у пиар-служб артистов писать отчёты по следам выступлений?

— Ладно, расскажите о вашем сотрудничестве с Армани.

— Джорджио — мой любимый дизайнер. Сотрудничаем с ним давно, и, как по мне, довольно успешно. Недавно я записал диск специально для сети магазинов Armani Exchange. Его можно приобрести только в них. Ещё во всех этих магазинах играет нон-стоп или моя музыка, или записи моего радиошоу Club Life.

— С вашим именем через тире пишутся фразы вроде «икона танцевальной музыки» и «гений популярной электроники». Вам как с ними живётся?

— Да я не отношусь серьёзно ко всем этим клише. Вокруг миллион «идолов», которых штампуют концерны, на них неплохо зарабатывающие. Настоящие гении делают то, что им хочется, фонтанируют новыми идеями и нисколько не переживают о том, привлекает их творчество внимание масс или нет.

— Вы себя к гениям относите?

— Знаете, говорят, что известность и влиятельность Тиесто большей частью обязана его грамотному маркетинговому отделу. Но я так скажу: если бы популярная музыка, которой я занимаюсь, была действительно такой уж кошмарной, никто бы её не любил, и на вечеринках залы бы пустовали.

Сейчас ведь классное время. Любая музыка доступна, и каждый может выбрать то, что ему действительно по душе. Моё творчество, полагаю, не исключение. Невозможно из года в год собирать многотысячные площадки, выезжая исключительно на маркетинге и ложном хайпе.

— Просто все же ведутся на тренды. Вот вы тоже недавно сказали, что играете музыку в стиле «Тиесто-транс».

— Позиционирование артиста — действительно важная вещь. Но если, например, вы покупаете что-то в супермаркете просто потому, что вам понравилась обёртка, а продукт в итоге оказывается недостаточно хорошим, то вы ведь не купите его во второй раз? А по поводу ярлыка… Транс-музыка — это в первую очередь красивые мелодии и ритм-секция, которая качает, а «Тиесто-транс» — это микс из многих компонентов и музыкальных стилей. Суть этой микстуры — давать повод людям улыбаться и танцевать.

Десять лет назад было гораздо проще определять музыкальные жанры. Ты мог сразу сказать, что вот играет хаус, а вот — техно. Но сейчас эпоха эклектики. А ещё — время, когда информация мгновенно устаревает. Новинки перестают быть новинками через три часа после того, как все о них написали в блогах. Проходные треки больше никого не интересуют. Успешные современные диджеи стараются отбирать только лучшую и свежую музыку. Как вы понимаете, речь о чистоте жанров уже не ведётся. Поэтому многие диджеи сейчас предпочитают говорить что-то в духе «я играю электронику» или «я кручу просто хорошую музыку». Ну а я играю «Тиесто-транс».

— Вы на самом деле сами смотрите по сторонам или у вас есть специальный работник, который отбирает для вас новинки? Просто некоторые звёзды не стесняются этого признавать.

— Я конечно занятой человек, но предпочитаю сам следить за актуальным музыкальным контекстом. Например, я сделал наблюдение, что в Америке, наконец, танцевальная музыка выкарабкивается из андеграунда и становится всё более популярной среди масс. В этом году определённо отлично идут дела у инди-рока и танцевального панка. Есть масса артистов, играющих трудноопределимую стилистически, но очень интересную музыку — вроде MGMT и Santigold.

— Посоветуйте что-то людям, мечтающим о музыкальной славе. Только без банальностей вроде «много работайте» и «гните свою линию».

— Без банальностей не обойдусь. Если хочешь достичь высокого уровня, придётся быть готовым посвятить всю жизнь своему делу. И запастись терпением и упрямством — ждать славы придётся много лет. И не бойтесь экспериментировать. Вот хотя бы взять меня. Я вырос на тяжёло металле. Знал всё о группах типа Iron Maiden и Metallica. Рок, кстати, по-прежнему оказывает влияние на моё творчество. Даже если это с виду не заметно. Когда я стал диджеем, то начинал с того, что играл хаус и какую-то хорошую попсу. Мои первые собственные треки были хардкором, я что-то искал, пробовал то одно, то другое… Помню, на заре карьеры мне приходилось играть провальные сеты в пустых клубах. Или ко мне приставали с просьбами: «Поставь что-нибудь из R’n’B». Но я продолжал упорно работать и в итоге стал тем, кем стал. Так что, возможно всё.
для Time Out Kiev

kim ann foxman (hercules and love affair)

2009-05-26T11:24:00.000-07:00

Ким Энн Фоксман о том, как попала в группу Hercules and Love Affair, о моде на 90-е, термине «диско-но-не-диско», группиз, и о том, в каких магазинах Нью-Йорка можно купить ее ювелирные украшения.

«Поговорить с Джеймсом Мёрфи всегда интересно. А что до «ужасного типа» — я думаю, многие люди, в том, что касается их работы, вынуждены быть строгими и бескомпромиссными. Просто потому, что они отвечают за результат. Но, конечно, нужно не перегнуть палку и не превратиться из «строгого и требовательного босса» в истеричного душегуба»

— Как ты попала в группу Hercules & LoveAffair?

— С человеком, который ее придумал, с Эндрю Батлером, я познакомилась, когда переехала в Нью-Йорк. У нас с ним оказались совершенно идентичные музыкальные предпочтения и мы моментально стали друзьями. Все эти годы Энди тестировал на мне каждую из своих идей. Мы шли болтаться по городу, и он посвящал меня в свои планы. Короче говоря, я всегда была в курсе его творческих замыслов. Как-то он объявил мне о том, что собирается запустить новый проект. Потом сказал, что я в нем обязательно должна петь. Я в жизни не думала, что буду этим заниматься. Но, в общем, мы для пробы сделали песню «Athene» и я поняла, что действительно рада, что Энди пристал ко мне со всем этим пением. Как по мне, вышло здорово.

— Теперь тебе петь нравится больше, чем крутить пластинки?

— Мне нравится диджеинг, у меня в этом деле многолетний опыт, но тут вот что: я уже давно не нервничаю, когда встаю за вертушки. Поэтому петь для меня сейчас все же интересней. Я чувствую, что расту, реакция людей в зале на мое пение меня совершенно обескураживает.

Петь на сцене — куда более страшное испытание, чем диджеить в клубе. Всегда мандраж. А я поняла, что вещи, которые заставляют тебя нервничать и волноваться, и есть по-настоящему интересными.

— Говорят, шеф вашего лейбла, Джеймс Мерфи, — ужасный тип и артистам с ним очень тяжело работать.

— Я не в курсе. Конкретно я с ним ни разу не пересекалась по рабочим вопросам. Мы несколько раз встречались, и он мне показался вполне приятным человеком. Поговорить с Джеймсом всегда интересно. А что до «ужасного типа» — я думаю, многие люди, в том, что касается их работы, вынуждены быть строгими и бескомпромиссными. Просто потому, что они отвечают за результат. Но, конечно, нужно не перегнуть палку и не превратиться из «строгого и требовательного босса» в истеричного душегуба.

— Что сейчас слушают в Нью-Йорке?

— Там очень много разных сцен. Хипстеры посещают «прикольные» вечеринки, на которых крутят хиты 90-х. Эти вечеринки собирают толпы, вероятно, из-закакой-то народной придурковатой ностальгии. Зато мода на 80-е, кажется, наконец, подходит к концу. Но вообще, многие диджеи все еще играют различные вариации диско.

— А еще многие сейчас играют то, что называется «диско-но-не-диско».

— Ну, термин «диско-но-не-диско» можно интерпретировать по-разному. Лично для меня он сродни ярлыкам на всех этих убогих дэнс-рок-электро-панк-компиляциях. Или, там, например, миксах с пометкой во всю обложку «это нью-рейв!». Короче говоря, очередная массмедийная гадость. Но я, видимо, понимаю, о чем ты. Сейчас многие играют смесь из старого диско, чикагского хауса, эйсида и так далее. Это — что-то вроде нового тренда, который стимулировали диск-жокеи. Мне кажется, это прекрасно, что для хаус-музыки снова настали хорошие времена.

— Сейчас кругом одни тренды. Если ты в них не вписываешься — считай, творческий лузер. Если вписываешься — звезда с обложки.

— Да, это правда. Но с другой стороны, если ты не будешь стараться делать что-то отличающееся от того, чем занимаются все, тебя никто не заметит, и ты никогда не сможешь стать в авангарде какого-нибудь тренда. Нужно просто делать то, что тебе действительно по душе и не думать: станет мое творчество трендом или нет? В результате, если таки станет, для тебя это будет чем-то вроде награды за труды, и при этом твоя совесть останется чиста — ты ни под кого в ущерб себе не подстраивался. Главное — быть честным. Даже если тебя не считают актуальным модником. Искренность всегда в цене. Когда я смотрю на миллион групп, которые занимаются именно тем, что спешат подстроиться под очередной тренд, — все они мне кажутся дешевками.

— Ага, Мэтт Сэйфер из The Rapture вообще сказал, что во всех нынешних модных группах играют тупицы.

— Я бы сказала, что тупицы, которые стараются при этом выглядеть слишком серьезными.

— Еще он сказал, что все диджеи — ограниченные люди.

— Я не думаю, что диджеи — ограниченные люди. Парни-диджеи иногда становятся в позу заносчивых и надменных типов. Просто кое-кто из них считает, что так они будут выглядеть крутыми чуваками. Думаю, диджеи больше модники и воображалы, чем ограниченные люди.

В общем, я считаю, что все, кто пытается строить из себя умников — это и есть тупые и ограниченные люди.

— Ладно, а ты же, кроме того, что крутишь пластинки и поешь, еще и делаешь ювелирные украшения?

— Да, я с детства в этом бизнесе. Мой отец был ювелиром. Никогда не думала, что пойду по его стопам, до тех пор, пока в колледже не записалась на курс по изготовлению украшений из металла. Я там моментально выяснила, что действительно понимаю, что к чему в этом деле, так как с детства помогала с работой отцу. Когда я переехала в Нью-Йорк, то запустила свою линию ювелирных украшений. Она называется FOXMAN. Мои изделия продаются в нескольких нью-йоркских магазинах, например, в OpenCeremony и Oak. Еще я регулярно изготавливаю что-то на заказ.

— Молодому дизайнеру в этом бизнесе трудно конкурировать с коллегами?

— Вокруг полно талантливых дизайнеров, но я в этом смысле не очень смотрю по сторонам. Если честно, мне никогда особенно не нравились ювелирные украшения. Я начала этим заниматься, потому у меня это хорошо получается, только и всего.

— К тебе часто пристают парни в клубах?

— Ха, пристают ли ко мне парни в клубах? Нет. Наверное, некоторые парни любуются мной, но, по крайней мере, что касается Нью-Йорка, кажется, уже все в курсе, что я — лесбиянка. Временами меня атакуют девушки, но мне это не очень нравится. Думаю, это грубо и пошло, бросаться на в принципе незнакомого тебе человека. Меня это нисколько не возбуждает, а, скорее, наоборот. Знаешь, мне кажется, группиз смешны. Для меня они — что-то вроде комедийного телешоу. Некоторые люди только и мечтают о том, чтобы потрахаться со звездами. Со стороны это выглядит вульгарно и гадко. Но когда я это наблюдаю, обычно ничего не могу с собой поделать, — начинаю ржать, как ненормальная.
для znaki.fm