«Скажу так: если я больше ни разу в жизни не попаду ни на одно шоу, на котором несколько человек выйдут на сцену и скажут друг другу что-то в духе: «Окей, ребята, а давайте-ка замутим импровизацию», я буду только счастлив»— Вы играете панк. Панк — это музыка протеста. Вы против чего протестуете?
— Я не думаю, что мы играем музыку протеста, хотя у нас есть несколько песен на темы, связанные с политикой. В текстах нам интересней передавать какой-то свой личный опыт, изучать его, рассматривать под разными углами, а не писать агитки на злобу дня, и рассказывать людям, что и как им делать. К примеру, наша песня «The Man in Your House» о жизни во времена правления Буша. Я не согласен с большинством решений, которые принимал он и вся эта свита политических актёров вокруг него, но не думаю, что если бы песня была конкретно о проколах Буша, она бы стала широко обсуждаемым гимном поколения. Трогают не общие места, а что-то глубоко личное.
Хороший пример того о чём я говорю — песня «This ain’t No Picnic» панк-группы 80-х Minutemen. Их вокалист, Ди Бун, рассказал о том, как работал на боса-расиста, и не мог поменять работу, потому что был морально сломлен и опустошён — у него не хватало сил что-то изменить. Эта песня куда эмоциональней и честнее, чем если бы Ди Бун написали что-то в духе: «Наш босс — настоящий дьявол». А что касается современного музыкального контекста, то я вообще не вижу в нём протеста.
— Музыка стала безыдейной?
— Не в этом дело. Музыка куда абстрактней и волшебней, чем такие приземлённые вещи, как протест. Когда играешь, тебя захватывает животная, космическая сила. Определять её по меркам каких-либо, практически бытовых, рамок нельзя. Даже какие-то условно идейные направления работают по этой схеме. Панк-музыка — это не протест. Это — поза, творческий подход, определённый тип поведения, внешний вид, словом, один из путей, осмыслить себя по отношению к этому грёбаному миру.
— Это уже что-то из области духовности.
— А что такое, духовность? Трудно ведь ответить. Это вектор, под воздействием которого появляется импульс к жизни. Первобытная сила, протаскивающая тебя через состояния страха, ярости, любви и так далее. Эти состояния, по сути, универсальны. Отличие только в том, что в течение жизни мы определяем их по-разному. Эти силы в конце концов проводят нас в загадочную, мистическую паутину бытия.
— Вы всё это пытаетесь осмыслить при помощи музыки?
— Думаю, этот вопрос идёт вразрез с метафизической сущностью музыки. Невозможно заявить, что кто-то берётся за инструменты с целью что-то осмыслить при помощи музыки. Скажем, некоторые, время от времени, находят в ней свободу или чувство катарсиса. Ты играешь, и если в этот момент тебя озаряет, то что-то щёлкает и появляется это ощущение: «Да!». Это может произойти на сцене, во время репетиции или записи в студии — в совершенно любой момент.
— Ваши песни похожи на саундтреки к будням современных мегаполисов. Они резкие, дикие, яростные, сумбурные. Что-то вроде оголённых нервов.
— А мы же всегда жили в городе, так что вполне возможно, наша музыка — рефлексия на происходящее вокруг. Эта агрессия, нервность, тревога — наши личные переживания, но так же и реакция на мир вокруг. Хотя, какая тут может быть разница? Современное общество одновременно прекрасно и ужасно. Какие-то социальные сдвиги, ничтожная бюрократия, глобальное разрушение. Но главная проблема, как мне кажется, в том, что мы отчаянно теряем контакт с планетой.
— Ещё, вы, вероятно, любите фри-джаз. Ваша музыка похожа с ним даже не столько по духу, сколько по технике исполнения: сложные гармонии, непредсказуемость, небанальные мелодико-композиционные решения.
— Да, я люблю фри-джаз. Что меня в нём вдохновляет, так это то, как растягивается и закручивается музыкальный рисунок. Сырые, резкие, вроде бы не связанные между собой партии, в итоге складываются в полотно, которое суть — чистые эмоции. Эта схема куда интересней повествовательной — традиционной для гитарной музыки. Так играл на трубе Фароа Сандерс. Когда слушаешь его пластинки, кажется, что он не выходил из состояния экзальтации.
— Вы за импровизацию?
— Импровизация очень важна, только если импровизировать не ради самого процесса. Мы в этом смысле достаточно открыты, поэтому не играем из концерта в концерт по одним и тем же нотам. Единственное чего я не признаю — неуправляемую импровизацию. Скажу так: если я больше ни разу в жизни не попаду ни на одно шоу, на котором несколько человек выйдут на сцену и скажут друг другу что-то в духе: «Окей, ребята, а давайте-ка замутим импровизацию», я буду только счастлив.
— Вы поэтому же и в студии проводите так мало времени? На запись обоих пластинок вы тратили чуть ли не по паре дней.
— Не совсем. Во-первых, в студию мы приходим когда все песни уже придуманы и готовы, так что остаётся только их сыграть. Ну и да, мы не перфекционисты по части звука— поэтому всё происходит практически моментально. Многие удивляются, что мы так быстро записываем альбомы. Но это, конечно, не из-за боязни переплатить за студию.
— В «нулевых» появилась дилемма: идеи против продакшена. Вы, вероятно, за идеи?
— Тут вот в чём дело: когда ты сидишь в студии, есть большой соблазн сорваться и начать копаться в каких-то бесконечных мелких деталях. Ты будешь каждую из них вертеть в разные стороны, тратить на это уйму времени и в итоге, вроде бы, идеально прилаживать к песне. Но за этим копанием затуманивается обзор всей, общей картины альбома.
Если меня спросят, то я настоятельно порекомендую не заморачиваться на каких-то единичных неровностях, ошибках, неточностях песен — идеала всё равно не достичь. Хотя, если в песне тебя раздражает какой-то штрих, пусть даже мелкий, по всему нужно с ним что-то делать.
Думаю, группы должны фокусироваться прежде всего на работе над собой и не слишком уж параноидально концентрироваться на ошибках записи. Совершенность — понятие относительное.
— У вас не типичные для рок-музыки ритмы. Они как будто бы взяты из африканского трайбала, но вы, судя по разным интервью, почему-то раздражаетесь, когда вам об этом говорят.
— Да потому что это ерунда. Нет такой вещи, как трайбал. Или, как минимум, трайбал — это совсем не то, что под этим термином подразумевают журналисты. Когда они говорят о трайбале, то обсуждают символы и идеи так называемого африканского примитивизма, причём такого, каким его видят не-африканцы. Вырванный из оригинального контекста, трайбал у них превращается в сущность, к которой нужно относиться снисходительно. Это правда, что мы избегаем использовать традиционные для рока ритмы, но мы просто пытаемся как-то соригинальничать. А термин трайбал, знаете, — он бессмысленный и расистский.
— У вас интересная обложка нового альбома Steal Your Face. Вы какие лица для неё украли?
— Там Боб Марли, Джерри Гарсия (Grateful Dead) и Джим Моррисон со своей женой Пэм. Как по мне, они составляют идеальную тройственность. Все эти персонажи — иконы контркультуры, которые превратили искусство в товар. Их творчество завалено горами мерчандайзинга. Теперь, когда ты, например, слышишь название Grateful Dead, то первая реакция на него: «культ, хайп, индустрия». О музыке тут никто и не вспоминает.
— А вы не хотите стать культом?
— У нас одна цель — всё время оставаться настоящими. И всегда заканчивать, то, что мы начинаем. Тут всё очень сложно и, одновременно, просто. Музыканты — проводники. Это не мы сочиняем песни, это песни нами управляют, чтобы мы их написали.
для «Шо» Читать дальше......
