Пайпер Каплан о советском нью-вейве, хипстерах, матерящихся бабушках и личном железном занавесе.
«Я росла в Голливуде, в ранние 90-е. Наши соседи были в основном русскими. Так что большая часть моих подружек того времени — девочки из русскоязычных семей. Помню одну из них — мою первую приятельницу. У неё была безумная babushka, которую звали Тамара. Она постоянно называла меня suka»
— Откуда у вас — жительницы Калифорнии — такой интерес к советскому нью-вейву?
— Я сейчас уже на том этапе, когда мне бы хотелось, чтобы этот интерес считался просто шуткой. И ещё я, конечно же, очень надеюсь, что все эти группы, про которые мы писали, найдут наш блог и завалят нас пачками своих пластинок. Ну, хотя бы некоторые из них.
— Вы, наверное, больше всего хотите пачки пластинок от группы «Кино».
— О да! Я вообще абсолютно уверена, что Victor Tsoi — единственный человек, которого я по-настоящему люблю. Вы считаете, что у меня болезненная тяга к советской синтезаторной музыке?
— Да нет. Просто такое ощущение, что у вас не обошлось без русских корней.
— Ну, кстати, можно и так сказать. Я росла в Голливуде, в ранние 90-е. Наши соседи были в основном русскими. Так что большая часть моих подружек того времени — девочки из русскоязычных семей. Помню одну из них — мою первую приятельницу. У неё была безумная babushka, которую звали Тамара. Она постоянно называла меня suka.
Ещё помню это приятное послеобеденное время, которое я проводила в гостях у русских подружек — мы смотрели какие-то телепрограммы и советские клипы. Ах, да — вспоминаю уйму вывесок с кириллическими буквами.
— Вы их теперь всё время стараетесь воспроизвести.
— Ага, я люблю кириллический шрифт. Как, кстати, получается?
— Откровенно говоря, выходит абракадабра.
— Это, наверное, потому, что мы используем гугл-переводчик. Так что все неточности и нестыковки происходят только потому, что я слишком доверяю этим парням — Ларри Пейджу и Сергею Брину (основатели Google, — прим. ред.). Но транслитом у нас, вроде, выходит писать лучше.
— Да, название вашего сингла «Stilyagi» грамматически безупречно.
— О, эти yagi! Советские хипстеры! Я люблю хипстеров. Знаешь, я фанатка любого движения, в котором задействован образ типичного хипстера. Особенно, я обожаю их клубный цвет — весь этот супер беж.
— Вам бы хотелось жить в СССР 80-х и быть советским хипстером?
— Я и так в нём как будто бы жила. У меня с детства был в голове железный занавес, который окружал мозг. Он отражал примерно 90 процентов информации о том, что происходило в мире. Так что я формировалась в своём маленьком СССР. И что в итоге? Я всегда скучная, всегда немного пьяная, всегда без денег и всё вокруг меня имеет свойства Magnitizdat в жаркий день. Им же вроде пользовались yagi.
— Можете сравнить советскую и американскую инди-музыку, как знаток и той и другой?
— Хороший вопрос. Я думаю, что большинство старых групп — ну, групп, появившихся ещё до интернета — я люблю за то, что им было сложно. С появлением всех современных гаджетов и устройств стало дико трудно делать по-настоящему плохие песни или портить хорошие задумки. Ну а молодым группам из бывшего СССР теперь проще вдвойне — ко всему, исчез и железный занавес, так что можно спокойно смотреть по сторонам и усваивать то, что вообще сейчас в мире происходит. Читать дальше......
Колин Ньюман и Грэм Льюис — о минимализме, картинах Ротко, Эрике Сати, Фейсбуке, правительстве Маргарет Тэтчер и о том, что управляет движением человека к простоте.
«Мой сын (ему 22 года) мне недавно объяснил, что инди-музыка — это музыка, которую любят воображающие о себе, утончённые девушки. А вообще, британская музыка или не британская, инди — не инди, — тут я руководствуюсь старым проверенным правилом «90 процентов». Правило следующее: 90 процентов чего бы то ни было — дерьмо»
— Вы вошли в историю, в том числе и как изобретатели пост-панка. Формальный вопрос: панк ассоциируется с протестом против всего на свете. А пост-панк, не в музыкальном плане, а глобально — это протест против панка?
Колин Ньюман: — Не уверен, что у меня есть ответ. Группа Wire организовалась в 1977 году. Панк стал феноменом в Британии за год до этого. То есть, формально, мы появились позже. И тогда, в 70-х, ещё не было никакого ярлыка «пост-панк». Да, естественно, изначально мы опирались на какие-то элементы панка. И, конечно, нужно признаться, что в чистом виде нам эта музыка никогда не нравилась. Но только и всего. Мы просто брали то, чем в тот момент все, так или иначе, жили, и старались перейти с этим багажом на следующий уровень. Так что наши ранние песни едва ли протест панку — нам до него не было особого дела.
Грэм Льюис: — Мы были достаточно подкованы по части панк-сцены Лондона. К тому моменту, как появилась группа Wire, мы побывали на концертах практически всех значимых панк-коллективов. Чего нам точно не хотелось, так это стать ещё одной очередной панк-группой. Копировать — не интересно. Хотелось делать что-то новое, своё, и, в тоже время, не «концептуальное». Ну, думаю, обычное желание любого музыканта.
— Но концептуальных записей у вас тоже хватает.
Колин Ньюман: — И да, и нет. Если и есть, то в них, скорее, концептуальная только основа, мысль, ставшая толчком к песне. Сама работа над композициями у нас никогда не превращалась в концепт. Так работать правильней, органичней. Концепт может проявляться вот в чём: артист отдаёт себе отчёт в актуальном музыкальном контексте, но, в тоже время, мыслит о собственной работе в гораздо более длинной перспективе. Ну, или, по крайней мере, пытается так мыслить. Хотя, в конечном итоге, важно даже не это. Главное — уметь осознавать, когда что-то, что ты только что сочинил, получилось действительно хорошо (или, наоборот, — ужасно плохо). Это единственный навык, который должен развить в себе артист.
Грэм Льюис: — По поводу творческого процесса я выскажусь кратко: редактирование — это всё! Лучше оставить хороший минимум, чем сделать плохой максимум.
— Для вас, как для поклонников минимализма, кажется, это вообще идеальное правило.
Грэм Льюис: — Если ты имеешь в виду отсутствие чрезмерных декораций на сцене — то да.
Колин Ньюман: — Для меня интерес к минимализму — что ли, естественная тяга организма. Я предпочитаю вещи, и осязаемые, и нет, на которых отсутствуют наслоения жира. Метафора тянет, конечно, на постулат одного из путей мироощущения, ну да ладно. Вообще, я сторонник редукционизма. Люблю сводить сложное к простому. Так что максимализм не люблю потому, что он меня просто раздражает. Понятно, это никакая не философия.
— Кто ваши любимые минималисты?
Колин Ньюман: — В музыке для меня есть два гуру минимализма: Стив Райх и Терри Райли. Среди художников это, полагаю, кто-то вроде Мондриана. Вообще, знаешь, это ведь очень неоднозначная категория. Есть предметы искусства, кажущиеся минималистичными. Но если к ним присмотреться, выяснится, что у них на самом деле сложная многослойная структура. И утверждать, что они — минимализм, уже вроде как нельзя. Пожалуй, картины Ротко — удачный в этом смысле пример.
Грэм Льюис: — Мой любимый минималист — Сэмюель Беккет. А ещё — мой друг и коллега Карл Михаэль фон Хауссвольф. Беккет потому, что действовал так, как будто бы не до конца доверял языку. Выливалось это в каскады острых, резких фраз — возьми хоть его роман «Уотт». А Карл — известный минималист. Я преклоняюсь перед его умением бесконечно выжимать музыку из одного единственного затухающего звука. Он создаёт невероятно сложные музыкальные картины, используя один генератор тона. Я хочу сказать, что простота — это далеко не всегда формализм. Понимаешь, о чём я?
— Да, вы хотите сказать, что всё, что необходимо произведению искусства — чётко выраженная идея. А без рюшек вполне можно и обойтись.
Грэм Льюис: — Скажу, что я голосую немного за другое направление: в объектах искусства, будь то песни, картины или ещё что, важна коммуникация. Искусство должно общаться с аудиторией без посторонней помощи. Для этого вполне хватает голой идеи.
— Это, кажется, что-то из импрессионизма.
Колин Ньюман: — На самом деле, это универсальное правило: объект искусства вышел неудачным, если он никого не волнует, и ничего человеку не сообщает. Это не значит, что он должен волновать всех. Но хотя бы кого-то. Да, это, скорее всего, из импрессионизма — я много знал о нём в то время, когда окончил школу. Но лично мне по душе творчество, которое произрастает из реальной жизни (хотя, кажется, это тоже, отчасти, из импрессионизма). И наше творчество, надеюсь, именно такое. Правда, я до сих пор не очень понимаю, кому и что оно сообщает.
Грэм Льюис: — Это потому, что творчество — только в последнюю очередь мыслительный процесс.
Колин Ньюман: — Да. И ещё, после стольких лет занятий музыкой могу сказать, что простота — это не то, с чего ты начинаешь, а то, к чему всё время стремишься. Мне дико симпатична органичная эволюция творческого человека по направлению к простоте. Опять же, пропуская это утверждение через собственный опыт, скажу, что управляет этим процессом, как ни странно, скука и раздражение.
— Иногда кажется, что этот процесс — движение к простоте — глобален и необратим. Очень утрированный пример: сто лет назад люди зачитывались в общем-то простыми текстами Хемингуэя. Теперь многим они такими не кажутся, потому что Хемингуэй писал всё же несколько сложнее и объёмней, чем, например, пишут в Твиттере.
Колин Ньюман: — Приведу контрпример: Эрик Сати. Я испытываю большую симпатию к этому человеку. Кстати, он был абсолютным редукционистом. И его композиции, как по мне, — форменные музыкальные минималистические чудачества. Что, ясное дело, не умаляет их красоты. Так вот не думаю, что Сати сейчас стал труден для восприятия — большинство популярной современной музыки гораздо сложней его пьес. А что касается Твиттера — ну, минимализм тоже бывает разный. Главное уметь отличить один от другого. Да, и у меня есть там аккаунт, но гораздо активней я пользуюсь Фейсбуком.
— Ладно, давайте от теории к практике. Вы начинали как гитарная группа, но с середины 80-х стали активно использовать электронику. Альбомы, записанные вами в тот период, две трети современных музыкантов теперь отмечают среди главных фаворитов. Эта ваша смена курса попадает под теорию движения к простоте?
Колин Ньюман: — Тут мы снова возвращаемся к вопросу контекста. По большому счёту мы из десятилетия в десятилетие делаем одно и то же. Просто всё время (и это нормально) приходится держать в уме актуальный инструментарий — и технический, и стилистический. У нас ничего хорошего не получилось бы, используй мы до сих пор приёмы, типичные для 70-х.
Грэм Льюис: — Да, нужно уметь понимать и принимать эпоху, в которую живёшь. Кстати, справедливости ради — Wire начали экспериментировать с электроникой ещё в конце 70-х. И группы, которые потом утвердили этот модный электронно-гитарный звук — вроде New Order и The Cure — сделали это, находясь под нашим влиянием. Я только не совсем уверен, что молодые группы сейчас так уж повально записывают нас в фавориты.
— Просто последние лет десять принято романтизировать музыкальную Британию 80-х.
Колин Ньюман: — Да? Лично я с нетерпением ожидаю, когда уже все начнут снова сходить с ума по 90-м…
Грэм Льюис: — Да, забавно, но, кстати, я только на днях общался с одним молодым финским музыкантом, который хотел записать со мной дуэт. Я попросил его в паре слов объяснить, что это будет за музыка и он ответил: «Нууу, что-то типа под 80-е…»
Колин Ньюман: — Вообще, как-то странно, что в Европе нас считают одними из музыкальных лидеров 80-х. В то десятилетие намного лучше дела у нас шли в Америке. Нет, серьёзно, я вроде как даже удивлён, что кто-то там считает, что мы — влиятельная группа 80-х! У нас было тогда несколько приличных песен, но, например (и это факт), большинство недавних альбомов Wire получили куда более благосклонную критику, чем любая из наших пластинок 80-х.
— А вам британские 80-е чем запомнились.
Колин Ньюман: — А я же большую часть 80-х прожил в Бельгии. Ну, ещё какое-то время путешествовал по Индии. Это безумно колоритная, и необычная страна. И, что поразительно, она чем-то очень похожа на Британию. Ну вот, а если говорить о группе Wire, то 80-е для неё были самым утомительным десятилетием.
Грэм Льюис: — 80-е в Британии вертелись вокруг Маргарет Тэтчер и её тщательно спланированной и беспощадной политики против профсоюзов. Ещё, она, пусть и непреднамеренно, почти развалила культуру простого рабочего населения. Результат этого сказывается прямо сейчас: в Британии появился абсолютно лишённый гражданских прав низший класс.
— А новую британскую музыку вы слушаете?
Грэм Льюис: — Я несколько лет назад переехал в Швецию, так что слушаю теперь новую шведскую музыку. В Швеции очень развита инди-сцена. Инди-музыканты примерно так же популярны, как и звёзды с мейджоров. Шведская молодёжь живо подхватывает всё новое. Думаю, впрочем, потому что сам термин «инди» до сих пор моден.
Колин Ньюман: — А я вот теперь уже не понимаю, что значит термин «инди». По идее он должен использоваться для описания музыки, распространением которой занимаются независимые компании. Но, кажется, теперь термин утратил старое значение. Потому что мой сын (ему 22 года) мне недавно объяснил, что инди-музыка — это музыка, которую любят воображающие о себе, утончённые девушки. А вообще, британская музыка или не британская, инди — не инди, — тут я руководствуюсь старым проверенным правилом «90 процентов». Правило следующее: 90 процентов чего бы то ни было — дерьмо.
Что-то типа эссе Gonjasufi о музыке, философии ислама, асанах, песнях третьего мира и жизни в пустыне.
«Когда в униформе ходят школьники — это нормально и имеет смысл, но у меня в детстве было ощущение, что после уроков эту униформу никто не снимал, и я в том числе»
Прежде чем рассуждать о таких терминах, как «саунд», «звукоизвлечение», «модность», «стилизация» и так далее, нужно прояснить на мой счёт одну вещь. Для меня музыка — даже больше, чем форма выражения личного опыта. Музыка — это оружие борьбы с мировыми тёмными силами. Ещё — инструмент для изучения нашего мира. Быть музыкантом — большая ответственность.
Под саундом в широком смысле слова я подразумеваю именно это. Музыка, по большей части, действует на молодёжь, и, часто, она куда доходчивей и авторитетней традиционных социальных институтов объясняет молодёжи, как нужно на самом деле жить. Хотя бы поэтому, музыка — самая важная вещь в мире.
Дети не получают всех ответов в школе. Они ищут, что-то пробуют, куда-то стремятся. Подавляющее большинство из них переключается на музыку. И главное тут — чтобы музыка не сделала их омерзительными. Когда я был молодым человеком, музыка подсказывала, что и как мне делать. Жизнь — это долгая борьба. То, о чём переживал, я выражал в песнях. Хочется верить, всё это можно расслушать между нот и куплетов. Надеюсь, там, где я проигрывал в жизни, я побеждал в музыке.
Что такого мистического в музыке? Я думаю, ответ нужно искать в том, насколько правдивы и искренни люди, её сочиняющие. Я слушаю Боба Марли и понимаю, что в этот момент наши души соединены. Музыка — нить, которая связывает много образов. У настоящих песен эта нить не ослабевает никогда, пусть они были записаны хоть полвека назад. С юности хорошие песни навсегда остаются со мной. К счастью, во мне и сейчас всё ещё достаточно свободного пространства для новой музыки. Причём, она всегда сама меня находит. Скажем, одно время я слушал только жёсткий рэп и не воспринимал, например, рок. Затем я переключился на джаз. Но жанры, в конечном итоге, не играют никакой роли.
Некоторые считают, что моя музыка звучит несовременно, но здесь вот что: когда технологии начинают властвовать над душами, они в конце концов разрушают их. Как вообще возникли технологии? Их придумали люди, которым эти технологии были необходимы. Звук, сделанный своими руками, — всегда верное решение. Даже если у тебя приличный технологический арсенал. Так, например, работал Джими Хендрикс. Вообще, я сейчас люблю «саунд» куда сильнее, чем ещё год назад. Потому что появилась уйма невероятных групп, делающих невероятные вещи. Музыка снова стала прекрасной. В ней опять зажглась жизнь. Я безумно воодушевлён — ещё три года назад всего этого не было.
Я пытаюсь найти в музыке себя и Бога. Это — моя единственная задача. Моя музыка — она в сердце. Причём, ещё с тех пор, когда я был ребёнком. Я знаю, как должна звучать моя музыка, какой у неё должен быть вкус и цвет, какая она на ощупь. Это и есть мой рабочий материал. Я хочу быть оратором. Оратором третьего мира, который обращается к первому. Даже не смотря на то, что я как раз живу в так называемом первом мире. Так что моя музыка — это больше чем просто самовыражение. Это дыхание. Дыхание между Востоком и Западом. Между «лево» и «право». Между Инь и Янь. Земля хочет объединить их. Создать место, где в согласии будут жить все — и люди всех рас, и животные.
Я разделяю суфизм — религиозно-мистическое течение в исламе. Он, если можно так выразиться, — комфортен. Потому что, говоря метафорически, в нём нет униформы, которую ты обязательно должен носить. Когда в униформе ходят школьники — это нормально и имеет смысл, но у меня в детстве было ощущение, что после уроков эту униформу никто не снимал, и я в том числе. Я знаю, что сегодня многие не задумываются об идеях и концепции суфизма в целом, а видят в нём только ложь и насилие. Но вопрос не в том, чтобы пристально рассмотреть плохую сторону, а наоборот — в том, чтобы вынести из этого что-то хорошее. Люди рассуждают о суфизме, не зная и не понимая его. У дервишей была притча про слона и слепцов. Они трогали разные части животного и затем «авторитетно» рассуждали о том, как на самом деле выглядит слон. Я уверен, мы должны найти место между всеми религиями. Потому что, на самом-то деле, каждый и прав и неправ. Правда же в результате одна. Ведь, по большому счёту, все ищут ответы на одни и те же вопросы.
Взять любовь. Любовь — это действие. В том числе оно проявляется в том, чтобы учиться уважать старших. Молодёжь должна уважать родителей. Старшее поколение — это мост между тем, чего ты не знаешь и что тебе знакомо. Старшее поколение — трап, идя по которому молодёжь получает знания. Это единственное честное обучение.
Нужно не бояться себя. Не бояться парить, не бояться сомневаться, чувствовать, смотреть чуть дальше общепринятых устоявшихся рамок. Вот, смотрите, необходимо образно оторваться от того места, где мы существуем (я имею в виду наши «прогрессивные» континенты со всеми их уставами), чтобы понять, как на самом деле близки Африка и, скажем, Европа. Тогда становится ясно, насколько они одинаковы. В школе учили, что Африка появилась очень давно и отстоит от нас на целые жизни. И что мы её никогда не поймём. Но сейчас, когда у меня была возможность туда съездить, я поразился, как она близка, прекрасна, как разумна эта трогательная деловитость африканских жителей. Это то, о чём я говорю.
Возьмите регги. Регги — восхваление Джа. Регги-песни — это молитвы. Регги-музыканты знают правду, знают Мессию, потому что они знают Африку. Всё, о чём они поют — это основы, реальность. Это то, с чем, и как мы на самом деле живём. Об этом постоянно твердили Ли «Скретч» Перри и все эти парни с Ямайки. Регги-музыка меня действительно вставляла в 90-е. Думаю, с середины 90-х до середины «нулевых». Мы были во всё это очень погружены. Я, Gaslamp Killer, мои приятели из Сан-Диего.
Как раз сейчас я снова повернулся к регги. Смотрю старые видео, особенно те, которые записывались в студиях. Это реально вдохновляет и мне хочется быть вовлечённым в это комьюнити. Но только не поверхностно, а гораздо глубже — постигнуть основы, докопаться до сути. Мне хочется объединить все свои важные опыты — йогу, школьную систему, тюремные реалии. Потому что… ну, потому что нужны большие перемены. Надо всё поменять, с самых основ. Наши школы должны принять африканские элементы обучения. У европейской системы образования было достаточно времени. Что она принесла — кажется, всем уже понятно.
Мы должны вспомнить о корнях — вот, что планета говорит нам сейчас. Надо учить детей правде. По всему выходит, что правительство ждёт, пока обычные люди возьмут всё в свои руки и сделают это сами. Но всё же просто — политикам не нужно ничего выдумывать и как-то напрягаться: надо просто заимствовать опыт.
Мы живём в реактивные времена. Сегодня существует расстояние между мыслью и действием, а между ними — бардак. И в нём, в этом бардаке, растут мои дети. И они уже уверены, что нет смысла в размышлениях — надо просто переходить к действиям. Верь и делай — вот сегодняшний лозунг. Делай, а смысл появится позже.
Я давно занимаюсь йогой. Для меня йога значит несколько больше того, чем она стала тут у нас, в Штатах. Честно говоря, я не знаю, какая у йоги концепция, но для меня она уж точно понятие более широкое, чем асаны — набор канонических поз. Да, асаны важны, потому что когда ты практикуешь, ты в этот момент можешь многое, если не всё. Ты можешь понять, как парить, можешь — научиться закрепляться на земле. Ты можешь летать и одновременно оставаться на месте. Летать и не думать о безопасном приземлении. Йога — это когда ты находишься как бы снаружи, вне темноты. И всё, что я узнаю на занятиях, должно использоваться только тогда, когда я выхожу из мрака. Принцип незатейливый: я просто как будто бы стою в комнате со многими ящиками (знаниями). Когда я чувствую, что покидаю комнату на какое-то время, использую то, чему я там научился. В этот момент приходит осознание самого себя.
Я люблю пространство. Я люблю пустыни. Я живу в пустыне Мохаве — это грандиозное открытое пространство. Там потрясающей красоты небо. Ты можешь лежать на спине и, ну, — понимаете!.. Там волшебно ночью, когда совсем нет света. Вы даже не представляете, сколько там звёзд! Я наслаждаюсь этим каждый день. Это невероятно! Я не знаю, сколько ещё есть мест на земле таких, как моя пустыня. Это очень древнее место. Священное. Оно наполнено смыслом. Особенно это понимаешь, живя вблизи от Лас-Вегаса — человеческих трущоб. В них ты просыпаешься после ночной тусовки с похмельем. Светает, ты в депрессии закуриваешь — вот она цивилизация.
Вообще, знаете, я самый большой лжец на земле. Потому что я себя очень хорошо знаю. Я знаю, насколько я на самом деле нехороший. Правда в том, что я далеко не всегда полностью открыт. Иногда я делаю то, что можно обозначить, как: полное дерьмо. Всё это из-за эго. У меня есть эго, и временами оно выпирает. Я всё ещё засранец, понимаете? Я всё ещё самый большой лжец на Земле.
Сейчас тяжёлые же на самом деле времена. И могущественные. Я стараюсь быть максимально открытым, насколько могу. Люди верят в общение, тянутся к нему. Я думаю, это самое простое и, одновременно, грандиозное, что мы можем делать друг для друга: вот вам мой мессидж. для «Шо»
Джо Найт о кассетах, занудстве сонных пригородов, мелодичности лоу-фай-записей и о ленивой смыслообразующей мечте жителей американских провинциальных городов.
«Песни Rangers такие же, как я — занудные, вялые, и слушая их, кажется, что сочинил всё это немного уставший, немного разочаровавшийся белый человек»
— Ваш альбом Suburban Tours — как будто бы ода будничной Америке 80-х: сама музыка, клипы, сделанные словно для VHS, сюжеты и дизайн этих видео, песни, распространяемые на кассетах. Чем вам всё это так интересно?
— По поводу оды я и согласен, и нет. Этот альбом действительно вышел чем-то вроде сборника историй об однообразных буднях пригородной Америки. Песни малоподвижные, монотонные, полые — примерно так и выглядит наша пригородная жизнь. Причём, никакой концепции у диска не было, пока я не записал первые 6-7 песен. В какой-то момент мне показалось, что эти композиции — отображение жизни небольших городов США. Они, эти песни, такие же, как я — занудные, вялые, и слушая их, кажется, что сочинил всё это немного уставший, немного разочаровавшийся белый человек.
Не скажу, что это гимны провинции. Или что это её осуждение. Пластинка получилась манифестом для каждого, кто более-менее долгое время прожил в сонном пригороде. Suburban Tours о тоске, унынии, томлении и бесконечной утопической мечте: «Как бы мне хотелось находиться в лучшем месте». Последняя песня альбома, «Airport Lights», синонимична выражению «свет в конце туннеля». На обложке альбома есть светлые пятна, в «конце туннеля» ты их обязательно увидишь. Это — метафора: лучшее — впереди, но чтобы оно случилось, ты должен покинуть насиженное место.
А по поводу «Америки 80-х» — да, в моих песнях есть какой-то дух того времени, но я не старался записать «пластинку под 80-е».
— Ну, в общем, да. Та декада, вероятно, так или иначе из моего творчества выпирает, но, скорее, тут виной техническое оборудование. В основном, ритм-машинка и синтезатор. Я использую какие-то типичные эффекты 80-х — например, реверберацию, или делаю рельеф у звука, как было принято четверть века назад. Это глазурь. Она покрывает мою музыку саундом 80-х. Но делаю я это не намеренно.
— А лоу-фай запись — это тоже не намеренно?
— Так, как я всё записываю дома, то по умолчанию музыка выходит лоу-файной. Я не против качественного продакшена. Мне бы очень хотелось записать круто звучащую пластинку, однако это требует много денег. Нужно либо арендовать приличную студию, либо купить дорогостоящее оборудование. Нужны хорошие микрофоны, усилители, компрессоры, синтезаторы, но главное — правильное место с идеальной акустикой. У меня из этого нет ничего. Так что я стараюсь выдавать максимально хороший результат при помощи тех средств, которые у меня есть.
— Вы по этим же соображениям альбомы на кассетах выпускаете?
— Ну, по разным, но это одна из них. У меня старый компьютер. Чтобы хотя бы просто купить навороченный софт и новый компьютер, на котором этот софт будет работать, надо потратить от двух и более тысяч долларов. Моё нынешнее оборудование гораздо дешевле. Я купил восьмидорожечный кассетник за 250 баксов и Rangers сейчас действуют как обычная гаражная группа: я записываю наши сессии, а затем минимально их редактирую.
Запись на кассеты, в нашем случае, даёт больше пространства для манёвров. Магнитная лента добавляет правильные искажения в звучание, а ещё она хорошо передаёт тёплый аналоговый звук, что практически невозможно при цифровой записи. Есть эмуляторы, которые пытаются правильно воспроизвести аналоговые звуки, но результат всегда выходит неубедительным. Так что мне больше по душе кассетники. Мне бы вообще хотелось перейти на бобинный магнитофон и его можно достать задёшево, но он сложнее в обслуживании и настройке, так что я пока не решаюсь его приобрести.
— Ваша музыка сложно устроена. Она сыгранна на нескольких инструментах, там масса партий, каких-то нюансов, оттенков и полутонов, но чтобы все их распознать, приходится действительно внимательно слушать альбом. Кассетный звук, в этом смысле, кажется, музыке только на пользу — он стимулирует слушателей действительно вслушиваться в песни, как давно уже никто не делает.
— Возможно, так и есть. Да, я на самом деле тяготею к тому, чтобы не смотря на качество записи, делать музыку не нарочито простой, а яркой и многослойной. Ну, как будто бы пытаюсь использовать различные оттенки цветов, чтобы картины получались захватывающими и динамичными. И мне приходится вертеться в ограниченном пространстве. Причём, мне нравится и минималистическая музыка. Но она, как раз, лучше выходит на хорошем оборудовании.
— Как по-вашему, почему вообще вернулась эта эстетика? В Америке чуть ли не кассетный бум. Появилась куча лейблов, которые выпускают альбомы исключительно на кассетах.
— Музыканты, думаю, просто стали предпочитать аналоговую запись. Насчёт эстетики — даже не знаю. Кассеты приятно держать в руках и снова появилась возможность декорировать кассетные коробки на свой вкус.
— Для бума этого явно мало.
— Согласен. Ну, думаю, кассеты вернулись ещё и потому, что в их основе лежал принцип линейности. На кассетах ты не можешь управлять альбомами так же легко, как на компактах или в папках с mp3. Здесь нельзя моментально перемотать песню, прощёлкать её и так далее. Словом, кассеты возвращают то, забытое ощущение, когда альбомы воспринимались чем-то цельным, монолитным.
Кассеты, правда, изнашиваются, но, по крайней мере, они не такие хрупкие, как CD. Помню, как я покупал первые компакты в начале 90-х. Они мне казались дико уязвимыми — одна маленькая царапина и диску конец.
— Ещё, кажется, кассеты, ну и глобально — лоу-фай, возвращают в музыку мелодии.
— Интересное наблюдение. Да, я согласен с тем, что продакшен в некоторой степени лишает песни музыкальности. Хотя я всё ещё верю, что при скрещивании классной мелодии и хорошего продакшена могут появляться фантастические композиции. Но вообще, да — лоу-фай технологии позволяют слушателям фокусироваться только на ткани музыки и в итоге понимать, чего реально стоит музыкант.
Считается, что ещё кассеты возвращают в музыку интимность, но уверен, с этим лучше справляется винил. Вообще, вся эта кассетная история связана с каким-то демографическим пластом. Люди среднего возраста помнят, как составляли сборники на кассетах, записывали на них песни с радио. Кассеты для таких — банальная ностальгия. Не думаю, что молодёжь ощущает какую-то там интимность и притягательность в том, что артисты, творчеством которых они интересуются, вдруг решают издавать свою музыку на кассетах.
— У вас какой магнитофон?
— Для записи я использую аппарат Tascam 488 mk II. Есть ещё небольшой кассетник для прослушивания, но, честно говоря, у меня не очень большая коллекция кассет. В основном я стараюсь слушать пластинки. На самом деле, технологии ведь не первичны. Главное — создать то особое настроение, когда, слушая песню, ты немедленно осознаёшь, что за человек её написал, какие у него были цели, замысел, стремления. Музыка, которую я действительно люблю, именно такая. Тут происходит моментальная связь с артистом. Думаю, это и есть вдохновение. для «Шо» Читать дальше......
Диджей Fresca и Pastor Mbhobho, на примере эволюции музыки квайто, рассказали о том, как с середины прошлого десятилетия менялась ЮАР.
«Ганьяни записывал миксы, затем отправлялся на единственную стоянку такси и там продавал кассеты. Это была одна из немногих возможностей заработать на творчестве — на стоянке был самый большой трафик условно состоятельных людей»
Начало DJ Fresca: Я начинал в 80-х в Соуэто — окраине Йоханнесбурга, месте, в которое при апартеиде власти сгоняли бедноту. Долгое время на вечеринках ставил музыку с кассет. Диджея, который открыл для всех нас эту культуру, зовут Ганьяни. Он легендарная личность. Забавно вспоминать, как всё начиналось. Ганьяни записывал миксы, затем отправлялся на единственную стоянку такси и там продавал кассеты. Это была одна из немногих возможностей заработать на творчестве — на стоянке был самый большой трафик условно состоятельных людей.
Затем мы перешли на винил. Помню, как купил первую пластинку. Мне исполнилось пятнадцать лет, и мама повела меня в магазин звукозаписывающей студии House Afrika Records. Чуть позже я поступил в Soul Candy Academy и там уже обучился всем премудростям музыканта и продюсера. Я был первым студентом этой академии, а теперь работаю там лектором.
Pastor Mbhobho: Есть романтическая легенда о том, что квайто появился благодаря комендантскому часу. Молодёжь, не успевавшая домой, разбегалась по клубам. Так возникло мощное клубное движение, которое оформилось в квайто-сцену. Так вот, эта легенда — ерунда. Хотя бы потому, что в то время у нас не было клубов. Мы тусовались на улицах.
DJ Fresca: Есть правило: никакого секса в комнате с шампанским. Долгое время у нас не было клубов. Точнее, у нас не было денег, чтобы их открывать. Вся квайто-культура рождалась на улицах. Мы просто собирались и устраивали вечеринки под открытым небом. Было красочно и уютно. Мы от души веселились, ощущали единение. Эти мероприятия были больше, чем просто вечеринки. Так, ежедневно мы праздновали то, что получили свободу от апартеида.
Родина квайто Pastor Mbhobho: Квайто — это музыка пригородов. Он вышел именно оттуда, а не из больших городов. Почему так произошло? Думаю потому, что в гетто жизнь была уж особенно не сахар. И квайто-песни на социальную тематику поддерживали молодых людей, указывали им верный путь.
DJ Fresca: Думаю, гетто всех стран примерно одинаковы. Мы зависали на улицах, собирались на шиса ньяму (барбекю), придумывали уличные названия для всего, а наши девушки сидели в парикмахерских и салонах красоты. Вся эта неприхотливая жизнь отражена в квайто-песнях.
Pastor Mbhobho: Квайто-песни были смелыми, хлёсткими, правдивыми. Казалось, ещё недавно за такие высказывания нас пачками бы бросали в тюрьму и вдруг — всё изменилось. Хотя, как оказалось, возникла новая проблема — старый неискоренимый менталитет. У пионера квайто, Мандозы, была песня «Uzoyithola kanjani, uhlezi ekhoneni?» Переводится примерно так: «Как ты собираешься строить новую свободную жизнь, если у тебя до сих пор сознание колонизированного?»
DJ Fresca: Квайто стал африканским госпелом пост-апартеидовского периода. Мы моментально реагировали на политические и социальные изменения, на рождавшееся новое общество. И тут же выдавали песни. Возьмите хит Артура Мафокате «Kaffir». Он о парне, который боится спорить с властями потому, что его немедленно арестуют. Я хочу сказать, квайто был больше, чем музыкой. Для нас он имел огромное общественное значение. Это то, вокруг чего объединилась вся Южная Африка. И никакого пафоса в этом утверждении нет.
Pastor Mbhobho: Ещё говорят, квайто-музыканты из разных пригородов переговаривались между собой при помощи песен. Передавали друг другу сообщения. Не уверен, что это так, потому что мы всё-таки жили не на зоне. Музыканты просто говорили о том, что происходит вокруг. Их песни цепляли, и, вероятно, бывало, музыкант из одного пригорода подхватывал какую-то мысль музыканта из другого, и пытался её развивать.
Технические характеристики DJ Fresca: Технически, истоки квайто стоит искать хотя бы в бабблгам-поп-музыке, которая была у нас популярна в середине 80-х. Потом к нам просочился американский хаус. Собственно, микс обоих направлений и стал базой для квайто. В нём есть и что-то от традиционной африканской музыки. Например, от мбаканги. Но в основном всё африканское в квайто — это тексты песен, которые мы накладывали на модный в то время бит. Гораздо сильнее вокруг квайто накручивались какие-то наши личные внешние атрибуты. Скажем, мы сами придумали, как под квайто нужно танцевать и одеваться.
Pastor Mbhobho: Не верно считать, что квайто — агрессивная музыка. Тут нужен другой угол зрения. Квайто-музыканты — перовое свободное поколение южноафриканцев. Они задействовали весь свой бездонный потенциал, очень точно, без украшательств и сдерживания выразили жизнь своего поколения. Волшебство этой музыки в том, что она оказалась максимально честной. Благодаря этому появилось столько талантов.
DJ Fresca: Модная индустрия играла большую роль в становлении квайто. Вдруг стали популярными полосатые рубашки, «Конверсы», какие-то забавные панамки. Девушки наряжались в брючные костюмы. Ты должен был выглядеть так, как парень из гетто (впрочем, мы все и были из гетто), но при этом не стесняться танцевать. Наш танец назывался пэнтсулой — нечто среднее между брейк-дансом, диско и R’n’B.
Pastor Mbhobho: Любой хороший жанр развивается, постоянно меняет направление. Это нормальная эволюция. С квайто же вот что: я думаю, тексты в нём всё-таки всегда оттенялись самой музыкой. Это закономерно. Музыкой, если она настоящая, всегда можно выразить больше, чем словами.
DJ Fresca: Да, когда квайто только появился, то стал что ли эмоциональной критикой наших бывших «благодетелей» и их делишек. Но он не был литературным жанром. Сочинялись какие-то короткие куплеты, обрывочные ёмкие строчки, а канвой был ритм — жёсткий и грубый.
Pastor Mbhobho: Вероятно, это стало одним из достижений нового времени. Мы свергли апартеид, у нас появилась свобода, стало можно самовыражаться. Не было никаких законов — эксперименты ни кого больше не пугали. В том числе, и эксперименты в музыке.
DJ Fresca: Я думаю, в то время мы были очень увлечены небыстрой хаус-музыкой. Тогда она считалась ультрамодной. И, как оказалось, практичной: под неё можно было зажиматься с девушками.
Раскол DJ Fresca: Изначально квайто был похож на замедленную версию американского хауса. Мы брали их ритмику, добавляли свои басы и начитывали поверх тексты про жизнь в гетто. Затем появилась группа Tkzee, которая навсегда изменила квайто. Такие артисты, как Артур Мафокате, Brothers of Peace, Boom Shaka раскачали квайто-движение, но Tkzee стали мировым прорывом. Они сами говорили, что сделали из квайто гирлянду, засветившуюся над всем миром. Tkzee были очень коммерчески ориентированными. Из музыки не то, чтобы ушёл дух, но она стала другой. Даже в композиционном плане — практически чистый американский хип-хоп.
Pastor Mbhobho: У американского и южноафриканского рэпа есть много общего. По сути, это жёсткая музыка, темы стихов которой вертятся вокруг денег, девушек и роскошной жизни.
DJ Fresca: Квайто появился для того, чтобы сообщать о жизни в гетто. Он говорил языком улиц и для улиц. Мы не думали о деньгах. Всё, что нас волновало, это выйти на сцену и рассказывать людям о борьбе за свободу, о нищете вокруг, о каких-то банальных и непривлекательных трудностях. Нынешнее поколение квайто-музыкантов похоже на дорогие и броские ювелирные украшения. Но их свет не греет, в нём нет ни тепла, ни душевности. Их музыка лишена смысла. Там царят усреднённые стандарты. Теперь это «сетевая» музыка. Гламурные девушки на быстрых машинах. Шампанское «Моёт», виски «Джонни Уолкер», гнутые пальцы. Квайто превратился в ту музыку, которую вы каждый день смотрите по MTV.
Pastor Mbhobho: Квайто — разный и гибкий. Сначала он массивно освещал социально-политическую жизнь страны. Теперь он более гламурный, да. Но дело не в музыкантах, а в обществе. Артисты — только лишь проводники. Они и сейчас реагируют на то, что происходит в пригородах. Главное завоевание квайто осталось за ним — рассказывать правдивые истории. Гламур или политика — не важно. Почему квайто так трансформировался? Наверное потому, что изменилась жизнь. Квайто — музыка молодых. Выросло другое поколение, со своими желаниями, проблемами, стремлениями и объективной реальностью.
DJ Fresca: Настоящее квайто сейчас осталось только в районе города Дурбан. Музыканты оттуда до сих пор сопротивляются коммерциализации. Они делают квайто таким, каким оно было изначально.
Pastor Mbhobho: Да, я в курсе того, что пионеры квайто не довольны современным положением дел. Они считают, что квайто стал менее политизированным, а артисты теперь всё больше развлекают, чем наставляют. Из музыки ушла борьба. Квайто потерял свой первоначальный дух, идейность, суть. Ну, что я могу на это ответить: и мы, по своему, всё ещё продолжаем бороться. Только наш бой немного с другой стороны.
Бренд DJ Fresca: Квайто вырос на демократии. Он бесспорно играл большую роль в самоопределении молодых африканцев. Но я никогда не думал, что квайто-музыканты смогут стать настолько влиятельными. Я поменял мнение, когда однажды попал в центр Йоханнесбурга, и вдруг увидел своих ребят — Оскидо, Артура Мафокате, Boom Shaka. Они стояли там возле своих BMW и «Мерсов». И это парни, которые родились в пригородных гетто! Сейчас полно молодёжи, которая в 20-25 лет водит «Порши». Всё это благодаря демократии и Нельсону Манделе.
Pastor Mbhobho: Квайто стал брендом Южной Африки. Этот статус — весомый вклад в борьбу за свободу. Во всём мире нас знают по квайто. Так чем же, скажите, плоха глобализация? Не переживайте, у нас всё ещё есть и ортодоксальный квайто. Его делают в городе Дурбан.
DJ Fresca: С одной стороны глобализация это хорошо, с другой — отвратительно. Хорошо тем, что благодаря глобализации квайто стал известен во всём мире, и он отлично продаётся. Но плохо, что его почти полностью задавила западная культура. Она пришла сюда и всё изменила под себя.
Pastor Mbhobho: Раньше мы устраивали стихийные вечеринки в уличных кварталах. Теперь у нас есть современные клубы. Кажется, правда, совсем не изменился дресс-код. По-прежнему вся молодёжь одевается в брюки-хаки и «Конверсы».
DJ Fresca: Долгое время Запад воспринимал квайто как-то так: они умилялись, восхищались и делали уйму ремиксов на наши песни. Это, в конце концов, и сыграло основную роль в деле глобализации квайто.
Pastor Mbhobho: Мне только не нравится, что людей, перестраивавших страну после того, как к власти пришёл Нельсон Мандела называют «потерянным поколением». Когда в 1976 году случился мятеж на Бантустанах и молодые повстанцы воевали с режимом, они действительно стали потерянным поколением — после мятежа остались моря крови и полная разруха. Но у молодых людей начала 90-х было искусство и образование, чтобы бороться с несправедливостью. Так что ни о каком «потерянном поколении» речи не ведётся. Люди, пришедшие с Нельсоном Манделой, не могут так называться. для «Шо» Читать дальше......
Йоханнес фон Вайцзекер о поп-музыке самого широкого диапазона, Модесте Мусоргском, дадаизме, популярности Бэка, и об австрийском абсурдисте Томасе Бернхарде.
«В последнее время мы слушаем то, что можно назвать ХИТАМИ - Тото, SteelyDan, Фил Коллинз. После пары декад, когда мы пытались строить из себя молодых и крутых, группа TheChap нашла утешение именно в ХИТАХ. И в Джоне Маусе, конечно. Он великолепен»
— У вас все песни звучат по-разному. Это поп-музыка, но очень своеобразная, с массой цитат, отсылок и заимствований из разных жанров. Можете как-то обозначить контрапункт вашего творчества?
— Тут нужно подходить с другой стороны. Когда мы организовали TheChap, каждому из нас было в районе тридцати лет. Для поп-группы в традиционном смысле этого слова, такой возраст - глубокая старость. По крайней мере, тут, у нас, в Британии. Поэтому мы решили сочинять поп-музыку самого широкого диапазона и при этом, чтобы она звучала, как говорится, «неправильно».
У нас за плечами приличный багаж. Мы переосмыслили массу пластов: поп, рок, джаз, классика, импровизационная музыка. Это и есть исходные слои для контрапункта. Наша группа выросла из одного общего коллективного открытия: оказалось, что мы в равной степени преклоняемся и ненавидим поп-музыку. В общем, всё творчество TheChapоб этом – как можно доходчивей выразить эту «любовь-ненависть».
— В этом смысле ваш последний альбом WellDoneEurope дал крен в сторону «любви» - у вас там минимум изысков и экспериментов.
— Абсолютно! Раньше мы сочиняли поп-песни, но обязательно ломали их сюжет – вплетали в них какие-то скрипы, шорохи, трески, в общем, делали совсем не поп-ориентированные аранжировки. А вот когда взялись обсуждать концепцию пластинки WellDoneEurope, то выяснилось, что всем нам хочется записать обычный поп-альбом. Нам просто хотелось узнать, как будет звучать настоящий коммерческий диск, если его запишет группа TheChap. Но знаешь что – большинство слушателей всё равно уверены, что он звучит так же безумно, как и прошлые пластинки. То есть, эксперимент не очень-то и удался! Хотя, с другой стороны, кто бы что бы там ни думал, а я уверен, что всё это время мы только и делали, что сочиняли современную поп-музыку. Пусть и несколько эклектичную.
— Сейчас все сочиняют эклектичную музыку. Кажется, все «нулевые», музыканты только то и делали, что изживали со свету канонические жанры.
— Вот именно! Только этот тренд начался ещё в 90-х, если не раньше. Я помню, как становился популярным Бэк. Все тогда говорили: «Ни черта себе! Он мешает хип-хоп, фолк, электронику и рок. Наконец-то наступило замечательное время – больше нет никаких стилистических границ!»
Сейчас же с этим вообще просто – у каждого есть ноутбук. Делай что угодно – всё проще простого. Вообще, эта ситуация – закономерный шаг эволюции поп-музыки. Она ведь всегда зависела от технологий. Знаешь, как музыканты изобретают новый саунд? Пытаются звучать, как кумиры прошлого, только переигрывают их музыку на новых синтезаторах.
— Теперь всё вообще запутанно. Кажется, границы «старая и новая музыка» больше не существует. Ты откапываешь какой-то древний раритет, о котором и понятия не имел, и для тебя эта пластинка – такой же «новый саунд», как и альбомы этого года. Хотя бы потому, что в альбомах этого года, несколько групп обязательно будут звучать, как тот самый раритет.
— Это верно. В этой доступности, которую всем нам подарил интернет, есть только один минус. Но он чисто эстетического характера. Сидя в блогах невозможно получить тот кайф, какой ты получал, приходя в магазин компакт-дисков. Сначала ты пытал продавца обо всех новых альбомах. Затем внимательно слушал каждый, чтобы понять, какой из них ты купишь. Словом, приходилось тратить куда больше времени, чтобы находить «свою» музыку. В то время было важно иметь какую-нибудь «свою» музыку – это был чуть ли не признак статуса. В общем, кажется, меня сейчас понесёт в скучный и дилетантский социально-экономический племенной анализ молодых людей моего поколения, так что закругляемся с этим!
— Ладно. А какой последний раритет вы откопали?
— Недавно нашёл замечательный альбом одного музыканта, который подписывался как Люцифер. Эта пластинка из ранних 70-х. Звучит как одно из бесконечных звеньев всей этой лоу-фай-инди-хипстерской цепи. Но вообще, должен признаться, в последнее время мы слушаем то, что можно назвать ХИТАМИ - Тото, SteelyDan, Фил Коллинз. После пары декад, когда мы пытались строить из себя молодых и крутых, группа TheChap нашла утешение именно в ХИТАХ. И в Джоне Маусе, конечно. Он великолепен.
— Ещё у вас есть песня, посвящённая трио Emerson, Lake & Palmer.
— Да, я их фанат! Потому что они были такими неправильными! Мы никогда такими не станем, как бы ни старалась. Их прог-рок-версия «Картинок с выставки» Модеста Мусоргского – нечто крышесносящее. Это очень плохой вкус, а я люблю плохой вкус.
— От TheChapтеперь тоже стоит ожидать ХИТОВ?
— Да чёрт его знает. Понимаешь, мы пытаемся получать от музыки и находить при помощи неё новизну, страстность, интеллектуальное взаимодействие и деньги. Это не считая постоянных путешествий, декалитров пива и веселья. Так что, не знаю даже. Мы не так серьёзны в творчестве, чтобы выдавать коньюктуру.
— Кстати, о серьёзности. Ваш лейбл называет вас дадаистами.
— Это потому, что мы используем некоторые из техник дадаистов. Взятьнашупесню«IamOozingEmotion». Заглавная строчка ничего не означает. Точнее, я понятия не имею, какой в ней смысл. Мне просто понравилась фраза. Она звучит мило и несерьёзно.
То есть нам интересна та музыка, или, глобальней – то искусство, о котором можно сказать, что оно, развлекая, само себя разрушает. Это, отчасти, то, чем занимались дадаисты. Хотя, уверен, они со мной не согласятся. Вообще же, на нас повлияли многие формы искусства, не только дадаизм.
— Например?
— Например, кинематограф. Изучая режиссуру того или иного фильма, лучше понимаешь, как надо обращаться со структурой песен. В смысле кино я всеяден. Люблю кучу фильмов – от картин братьев Дарденн, до четвёртой части «Крепкого орешка». В литературе для меня давний авторитет – австрийский абсурдист, Томас Бернхард. Не могу сказать, что он прямо повлиял на моё творчество в составе TheChap, но его первоклассный юмор, который, кс тати, очень теряет в шарме при переводе на английский, навёл меня на идеи для нескольких текстов песен.
— Первая ассоциация, связанная с названием вашей группы, - одноимённый анархо-дендистский журнал TheChap. Вы и появились примерно в одно с ним время, а по некоторым вашим песням, кажется, что группа TheChap – коллектив аристократичных декадентствующих хулиганов.
— Мне нравится определение: аристократичные декадентствующие хулиганы. В действительности: аристократичные – да, один из нас: я. Декаденты – да, в той или иной степени. Хулиганы – нет. Наоборот, мы гордимся нашими хорошими манерами.
— Почему на обложках всех ваших альбомов изображены животные?
— Ребята, которые делали наши обложки, называются Non-Format. Они превосходны. Почему животное появилось на самой первой обложке TheChap, я даже не знаю – компания так и не объяснила нам это внятно. Потому что все эти превосходные ребята не очень-то общительны. Но нам идея понравилась. Она вмещала то, что мы хотели сказать, но не знали, как это выразить. С тех пор, на всех обложках группы, центральный элемент – животное.
— Вы живёте на два города – Берлин и Лондон. Вам какой больше нравится?
— Трудно сказать. Берлин дешёвый и радостно несчастный. Лондон дорогой и несчастно радостный. Оба города, думаю, вмещают весь мой мир. для «Шо»Читать дальше......
